Когда Азия посылала последние волны варварства, чтобы отравить Европу через открытые ворота Востока, господари Молдовы были единственными сознательными и доблестными стражами, сдерживавшими нашествия.
До самого Буга, а порой и за него, роды витязей и мазилов отправлялись с господарским утверждением и тяжёлыми печатями владеть землями за Днестром и сдерживать ярость последних варварских порывов.
Поверх земли, утоптанной копытами коней, вечно мчавшихся за добычей, поверх следов крови, вечно проливавшейся в ярости захватчиков, мирно расположились молдавские хозяйства, словно новая ветвь, выросшая из ствола колонистов императора Траяна.
В своих прочных поселениях — дозорном оке, обращённом к степям, из которых выходили хищные славяне, — молдаване принесли в Заднестровье душу Молдовы её патриархальных веков, с доблестными господарями, вершителями правосудия, ктиторами церквей и хранителями законов Божьих. Икона первой переступала порог каждого румынского жилища в Заднестровье, крест был знаком начала и конца в жизни молдаван, пересаженных за Днестр волею господарей — защитников христианства. И обычаи радости, и обычаи печальных случаев, колядки и песни, древние дако-римские поверья остались в душе заднестровских молдаван, словно старинное сокровище, забытое в старом ларце, нетронутое, с блистающей красотой инкрустированных камней, лишь слегка припорошенное пылью времени.
Над стражами молдавских господарей в передовых постах за Днестром прокатился бурный поток славян, безумный топот татар, ил местами занёс свободное проявление румынской жизни, но душа заднестровцев осталась чистой, как слеза, столько раз проливавшаяся на протяжении их горемычной жизни.
Только тот, кто бывал в Заднестровье, кто исходил его исторические и богатые края, может представить себе всё сокровище духовных богатств заднестровского крестьянства, всетерпеливого, которое вопреки суровостям и неотвратимым тяготам осталось тем же: то есть румынским. Иначе и быть не могло — их сущность осталась нетронутой.
Когда границы Молдовы отступили к Днестру под натиском славянского потока, когда век за веком румынские колонисты за Днестром не могли надеяться даже в самых прекрасных снах на возвращение к Молдове, мерцание румынского самосознания не угасло.
Раздробленный чужим владычеством, язык сохранил в своих осколках красоту и теплоту того языка, с которым когда-то пустились в путь предки из Молдовы. Заднестровцы не забыли, что они румыны, и не боятся сказать это сегодня, как говорили это от отца к сыну, век за веком.
Большевики, с коварной целью денационализации, стремились свести на нет сладкую молдавскую речь, в которой видели грозное оружие защиты, сохранения нашей латинской сущности. Их гнёт из-за непоколебимой коллективной воли многократно усилился. Тюрьмы, депортации, убийства шли чередой. Но что толку? Когда каждое румынское сердце ждало зари воскресения, когда каждое сознание оставалось бодрствующим, когда повсюду слышалось пение:
По-москальски говорить —
Пусть язык мне отрубить!
Сегодня, когда Заднестровье освобождено и румынская душа там со всем пылом устремляется к народу, частью которого она является, румыны Королевства, которому выпало счастье всегда хранить зерно свободы и питать стремления к национальному единству, смотрят на освобождённых братьев из Заднестровья как на старинное украшение из чистого золота, которым они гордятся и которое трогает их древней памятью о предке, носившем его.
«Транснистрия», I, 51—52, 30.VII.1942.
Источник: Факлия, № —, 15 мая 1992, стр. 4, колонки —.
