Вопрос: Господин Урыту, как [н]ам сообщил заместитель прокурора [П]риднестровья Борис Лучик, вы арестованы [п]о той причине, что якобы являетесь организатором [г]рупп террористов, которые «борются против [п]риднестровской республики». Мы, корреспонденты газеты «За [в]ільну Україну» и украинской службы [р]адиостанции «Свобода», хотим узнать, [ка]ково состояние вашего здоровья и условия [с]одержания. Не применяются ли к вам [н]езаконные методы получения показаний? Нам разрешили [з]адать вам только этот вопрос.
Ответ: Если я буду слишком откровенен с [в]ами, мы, возможно, видимся в последний [р]аз. Боюсь, что они прибегнут к трюкам вроде [«]попытки к бегству» или «самоубийства», и [м]ы больше не сможем встретиться. Вот и сейчас [м]еня вели по коридору двое охранников с [а]втоматами: один впереди, другой сзади, [и] ещё держали меня за одежду. Такого со мной [е]щё не бывало. Кроме того, [х]очу сообщить вам, что до сих пор [м]не не дали ответа на вопрос: за [ч]то меня задерживают и что мне вменяют? Вы упомянули о «террористических группах», а [м]не других обвинений не предъявляли. С [с]амого начала мне вменяли одно, потом [д]ругое, но всё это лишь замок [и]з песка, который просто рассыпается. Я [н]аписал, что отказываюсь давать какие-либо показания в отсутствие [а]двоката. Я сказал это ещё в момент [а]реста, то есть 2 июня в 21.00. [Ч]ерез 4 дня я спросил следователя, [п]очему мне не дают адвоката. Ответ был: [«Э]то ваше дело — найти адвоката». [Н]о где мне его найти в этих [б]етонных стенах? Мне не разрешили позвонить жене, [д]рузьям в Кишинёве. Сегодня, в понедельник, у меня было [с]видание с женой, которая только здесь узнала [о] моём желании найти адвоката.
Теперь о моём аресте. Если бы я [о]ткрыл огонь и убил любого из [те]х, кто 2 июня ворвался в мою [к]вартиру, меня оправдал бы любой суд. [Д]о этого дня в мою квартиру [дв]ажды вламывались. 2 июня я был арестован, [а] на следующий день должен был продолжиться процесс [п]ротив тех, кого я задержал во время [пр]едыдущего нападения. Мне не дали [д]овести этот процесс до конца, меня схватили [и] привезли сюда, в эту камеру. Вот, у меня ещё [о]стались на руках следы ареста, хотя [п]рошла уже неделя. Я понимал, что [р]аз взяли Илие Илашку, должны [пр]ийти и за мной, и за всеми остальными. Когда [п]озвонили в дверь, я услышал голос соседки и [п]о её интонации понял, что она не хочет, [ч]тобы я открывал. Я подумал, что раз уж [п]ришли, делать больше нечего. Я открыл, [и] тут же ворвались 4 типа, заломили мне [р]уки за спину и вытолкали к выходу. [Н]а мне были только майка и трико. Я [с]казал им, чтобы позволили мне надеть что-нибудь, [в]едь я не оказываю никакого сопротивления. Мне [от]ветили: «На всякий случай» — и [уд]арили в живот.
До сих пор я считал, что представители [п]равоохранительных органов, когда приходят тебя арестовывать, [п]редъявляют ордер на арест и обыск. [В] моём случае всё было далеко не так. [М]не всё твердили что-то о «коллаборационизме»...
...Следователь, присутствующий на вашей [в]стрече, вмешивается: «Не тяни. Скажи, [к]акими методами здесь получают показания?»
...У них нет никаких доказательств против [м]еня. Конечно, я мог бы остаться дома и [п]рийти по вызову прокурора, чтобы дать [п]оказания. О методах... Они такого [р]ода, что любой человек может признать [л]юбую «вину», даже сотрудничество с ЦРУ. [В]от, например, приводят человека, [к]оторого я знаю, он ходил на заседания отделения [Н]ародного фронта в Тирасполе. Это было полтора [г]ода назад. Он всё время старался [н]е подписывать ни одного обращения, ни одного документа [Н]ародного фронта. Всегда был в тени. Теперь этот человек даёт показания. Говорит, что мы часто встречались, что я рассказывал ему [о] своих планах привезти из Румынии […] бомбы, чтобы взорвать Дом Советов в Тирасполе. Какие ещё «доказательства» им нужны? Следствие идёт по принципам 30-х годов: «Я видел, как сосед Иван точил нож, — значит, хочет зарезать председателя колхоза». Потом приводят другого «свидетеля». В кабинет входят следователь и милиционер, имена которых мне запрещено называть. Следователь садится за стол, а милиционер остаётся за спиной допрашиваемого и всё время твердит одно и то же: «Сейчас военное время. Никто с тобой долго возиться не будет. Пуля в лоб — и всё кончено». А в это время следователь разглагольствует о «предумышленных, особо тяжких» преступлениях и о преступлениях, совершённых по неосторожности. «Если признаешься, мы тебя отпустим и ты будешь помилован». Если бы у меня был адвокат, я мог бы развалить всё их дело. Кроме того, я полон решимости защищаться и сам. Я уже накопил некоторый опыт в комитете по защите прав человека.
Михаил Оксанюк задал вопрос одному из следователей, ведущих дело Урыту. Тот назвался «Владимиром Ивановичем», отказавшись назвать свою фамилию. На вопрос, за что арестован Штефан Урыту, «Владимир Иванович» ответил: «Он арестован прокуратурой, у которой были все основания для его ареста».
Заместитель прокурора Приднестровья Борис Лучик сказал:
— Он был арестован три дня назад по подозрению в совершении террористических актов. Мы уточнили некоторые детали его деятельности на основании показаний ряда свидетелей и изъятых вещественных доказательств. На данный момент нам удалось доказать его вину, которая состоит в организации террористических актов на территории Приднестровья, а именно: в убийстве двух активистов и покушении на убийство.
В. — Если не секрет, кто эти активисты Приднестровья?
О. — Николай Остапенко, председатель Слободзейского райисполкома, он же член правительства и депутат Верховного Совета, и Александр Гусар, ещё один наш активист, член тираспольского ОСТК, начальник штаба добровольческих формирований. Этот факт доказан окончательно. У нас уже есть и прошение о помиловании от исполнителя Добышко.
В. — У вас есть доказательства, которые подтверждали бы причастность Урыту к тому, о чём вы сказали?
О. — Показания убийц, которые у нас записаны на видеоплёнку, — не пустые слова, а прямые улики. Они рассказали всё: где, когда, как, кого убили, где спрятали оружие...
В. — А при чём тут университетский преподаватель Штефан Урыту?
О. — Вот как обстояло дело: группой руководил Илие Илашку. Но в последнее время возникли некоторые разногласия. Урыту вышел из Народного фронта и возглавил комитет по защите прав человека. Он и ко мне приходил с этим вопросом незадолго до ареста. Я ничего обо всём этом не знал, но доказательства, полученные в ходе следствия, показывают, что в последнее время он фактически был главой террористической группы. Именно он участвовал в подготовке террористических актов, давал указания. Ему обо всём докладывали у него в кабинете.
В. — В его рабочем кабинете?
О. — Да, именно в кабинете. Больше ничего сказать не могу, я должен соблюдать тайну следствия.
В. — Как журналиста меня интересует, основывается ли следствие только на показаниях других обвиняемых или у вас есть и фактические доказательства против Урыту?
О. — Помимо этих показаний у нас есть кое-что посерьёзнее: показания членов террористической группы, действовавшей в Гагаузии. Когда один человек говорит одно, когда другой говорит то же самое, когда всё совпадает до мельчайших подробностей, тогда уже не может быть никаких сомнений.
В. — А нас, двух журналистов, которые сейчас находятся в Тирасполе, не могут арестовать на основании совпадающих показаний?
О. — Это исключено. Слишком много деталей должен знать свидетель: откуда и что взяли, о чём говорили...
В. — Признал ли Штефан Урыту, что руководил террористической группой?
О. — Пока не признал, но это вопрос времени. У нас достаточно доказательств того, что в Приднестровье действуют около 30 террористических групп.
Преподаватели Тираспольского педагогического университета, с которыми беседовал Михаил Оксанюк, высказали мнение, что Штефан Урыту арестован за свою деятельность в комитете по защите прав человека. «К нему приходили люди со всего Приднестровья и просили помочь в поисках родных или близких, которые, как это часто случается в последнее время, пропали без вести. На одной такой встрече присутствовал и я, — рассказывает преподаватель, попросивший не называть его имени. — Мать искала сына, пропавшего три месяца назад. Её фамилия Животкова. Незадолго до ареста Штефан, разыскивая другого пропавшего без вести — Коновалова, — получил разрешение посетить тюрьму тираспольского КГБ вместе с женой Коновалова. Он часто выступал по радио и телевидению. Но теперь, когда Приднестровье провозгласило свою «независимость», его либерализм уже нельзя было терпеть. Абсурдно утверждение, будто Штефан Урыту организовывал террористические группы. Здесь у нас такие группы есть, но только на их стороне. Недавно и мы могли стать жертвами террористических актов, когда арестовывали врачей из Слободзеи. Стучали, видимо по ошибке, и в наши окна. Здесь, в Тирасполе, не знаешь, за кем придут следующей ночью».
Источник: Цара, № 25 (95), 16 июня 1992, стр. 1, колонки —.
