PPresa 90-92Газетный архивНазад к 26 марта 1992
Поиск по архиву⌘K
Сфатул Цэрий№ — · Стр. 2 · Колонки —

Сообщить о проблеме

О статье «Тирасполь. Несколько заметок»

Что вы хотите сделать?

Тирасполь. Несколько заметок

От Г. КипериРубрика Строки из изгнания

Машинный перевод с румынского · Показать оригинал

Текст статьи

У каждого города есть герб. Большие города, крепко вросшие корнями в почву прошлого, имеют настоящие гербы. Ядовитые змеи, мифические птицы на стальных щитах, орлы с распростёртыми крыльями, львы да леи. Другие, поменьше, не так заметные на тёмном фоне истории, довольствуются воображаемым, к тому же субъективным, выведенным из некоей реальности, но, в отличие от настоящего герба, вплетённого в неизменную ткань большого и гордого города, малый герб способен быть хамелеоном, прятаться между камнями какой-нибудь мостовой.

Всякий раз, когда я думаю о Тирасполе, передо мной встают определённые образы, не обязательно никчёмные, жёсткие, хотя последние начинают преобладать.

Вот долгие прогулки по берегу Днестра. Высокий, узкий, бережно охраняемый мост, ведущий в Кицканы. Движение транспорта запрещено. Пешеходы, легко одетые, покидают город и идут на свои участки, в лес.

Вечером гуляем по набережной. Смотрим сверху на маленькие лодки, причаленные к берегу. Кто-то хватает канат и с трудом привязывает его к столбу, сопровождая усилия своей родной русской бранью. Агрессивность молодых и пожилых ничего особенного собой не представляет, мне она кажется типично городской.

Тогда же. Конец сентября или начало октября. Тополя зелёные. Кое-где жёлтый лист. Рядом со мной садится мужчина средних лет. Мы обмениваемся парой слов. Я признаюсь ему в своём восхищении зелёной листвой в разгар осени. «Нет, это не осень, — говорит он, глядя на тополь рядом. — Это лето, настоящее лето. Не видишь, как тепло?» Не вижу. Я думаю о Сибирях, по которым он, должно быть, поездил. Может, он и рассказал мне что-нибудь из своей биографии. Потрясение, пережитое мною в последние годы, окончательно стёрло память. Теперь я вижу набережную снова, только если нахожу её покинутой людьми. Избегаю её лирических излияний.

Тоже на берегу Днестра стоит внушительное здание, на первом этаже которого несколько магазинов, в том числе книжный «Светоч», где можно было найти те немногие румынские книги, что поступали сюда примерно с начала перестройки. В этом здании, ничем не примечательном снаружи, жил и наш майор, с которым мы проходили сборы одним догорбачёвским летом. Я инстинктивно ненавидел его, когда он рассказывал нам, что у него двухуровневая квартира с лестницей где-то в коридоре, по которой можно подняться с этажа на этаж. С другой стороны, я искренне симпатизировал этому добродушному пьянице и большому любителю преферанса за то, что в обмен на вино, которое мы привозили ему чуть ли не ежедневно, он избавлял нас от изнурительной военной муштры и от многих других глупостей, бродивших в головах старших офицеров. Мы уходили на пруд, валялись на нежной майской траве, вынужденные ждать необратимого течения времени.

Пересекаю центральную площадь — низину между сквером и пустырём, на котором ничего не построили из страха перед возможными наводнениями. Здесь же и конный памятник Суворову.

Очень часто, подозрительно часто, встречаю на улицах города или на уже упомянутой площади двух персонажей. Старуху, одетую сейчас, зимой, в тёмно-фиолетовое пальто с длинными полами и воротником из каракуля. Она всегда носит два платка: один надвинут до самых глаз, а другой поднят высоко на макушку. Эта экстравагантная дама тащит за собой слабоумного мальчика с вечной ухмылкой на губах. Время от времени она бьёт его палкой. Их образ, кристаллизовавшийся во мне, превращается в своего рода герб. В этом городе я и до сих пор чувствовал себя любопытным посетителем, но с некоторых пор ощущение, что моё пребывание здесь — бессмысленная командировка, охлаждает мой взгляд и ослабляет гравитационную сеть, в которой я бьюсь.

Тирасполь — столица, созданная русскими, неудавшаяся. Тирасполь — город чокнутый. И непредсказуемый для тех, кто здесь не жил. Нужно повариться в тираспольском котле, почувствовать, как тебя жутко терзают тревоги, когда рабочие, солидарные в тоталитаризме, ежедневно ездят по одному и тому же наезженному маршруту. Сила пролетариата — не просто выдумка Маркса. Раскольнический конфликт выявил, как лакмусовая бумажка, извращённое сознание как тех, кто во что бы то ни стало хочет остаться советским, так и тех, кто, хоть и не хочет, всё ещё очень советизирован. Феодализированное сознание людей — горючее, питающее двойную войну за отделение, спровоцированную в Молдове: отделение приднестровцев от бессарабцев и бессарабцев от массы румын. Идея независимости Молдовы — не навязчивая идея и не каприз, а иной способ возлагать надежду на ту же Россию, которая всегда желает быть всемогущей. Не говоря уже о (бывших) партийных сановниках, для которых единственный бог — флюгер.

Тирасполь с самого начала задумывался как полис. Этимология названия города — дополнительный довод. Пока крах метрополии лишь неминуем, полисы будут держаться (Помните? Держитесь, братцы!).

Город в этом марте мрачный, затасканный. Слякоть разгоняет часть зевак, собравшихся на митинг по случаю похорон убитых гвардейцев. При всей пышности похорон уровень ораторов очень низок — в городе, где в здании драматического театра разместили казаков. Всё, что происходит в городе, — кадры из фильма о большевистском перевороте 1917 года. Только масштаб другой. Да ещё речи ветеранов и разжиревших активистов так и просятся на пародию.

Психоз в городе поддерживается на одной и той же высоте. Местное радио брызжет пеной. Сколько хаоса может выдержать голова бедного простого смертного?

Сажусь на скамейку. Рядом парень. Читает конспект, который возбуждает моё любопытство. Это конспект по румынскому языку. Показываю ему ошибки, вкравшиеся тут и там. Узнаю, что он филолог. Недавно вернулся из Минска, где лечил заикание. Что за филолог-заика? — иронизирует он сам. Признаётся, что хочет поехать с челночным товаром в Румынию. Как же перепутан этот мир. Советский человек во всём держит наготове два лица. И в этом случае: одно «румынское» — для челночной торговли, другое румынофобское — для идеологии, в которой он вырос. Спрашиваю его с видом неиспорченного журналиста, почему всё-таки молодые идут воевать? За какое будущее? Он отвечает как нельзя проще и понятнее. Большинство гвардейцев — молодые и бедные семейные люди. В армию их заманивают большим жалованьем, невероятно большим для человека, у которого ничего нет и не предвидится.

Город вибрирует. Призывы к мобилизации не смолкают. Рабочие собираются у Дома Советов. От одного названия этого здания по спине бегут мурашки. Какой-то мужчина бредёт куда глаза глядят, волоча за собой рюкзак с провизией. Похож на бродягу или на человека, выгнанного женой и детьми. Quo vadis? Идёт воевать, чтобы вернуть себе ничто, которое потерял. Как тут не вспомнить Селина? Овца, хоть и агонизирует, всё равно щиплет траву.

Сбитый с толку, каков я есть, молюсь и хочу верить, что в Тирасполе больше праведников, чем в Содоме и Гоморре. Держусь за тонкую и крайне ненадёжную нить, на конце которой хотел бы, чтобы был Бог.

Источник: Сфатул Цэрий, № —, 26 марта 1992, стр. 2, колонки —.

Отправить правку

0 правок к «Тирасполь. Несколько заметок». Редактор проверит их до того, как они появятся на сайте.

Напишем, когда правку проверят.

Эта статья · с.2 · 1/2