Для начала, тётушка Евдокия, хотел бы спросить вас: почему наши матери в тяжёлые времена говорят без слёз?
Много дум, дум самых тяжёлых, может быть, ещё тяжелее, чем бремя нашей доброты, бродит в эти дни в душах молдаван, когда на обоих берегах Днестра льётся кровь, попираются права человека и права земли на весну, на тишину, на мечты, на доброе настроение.
Вас, тётушка Евдокия, спросили, почему вы не ушли в беженство, а остались под небом отчего очага, то есть в Дороцком, почему остались там, где летают снаряды и воздух пахнет порохом? Вопрос скорее горький, чем трудный, ведь о Приднестровье, ране из раны нашей земли, люди стали говорить как о том клочке края, где на закате солнца каждый день хотят убить моего молдавского пастуха, потому что он, мол, чуть побогаче...
Но, тётушка Евдокия, я склоняюсь перед вашей женской стойкостью в глубоком поклоне, стою со жгучей слезой на щеке, потому что вы, подобно крестьянкам былых веков, не сделали ни шагу назад. Вы остались у порога святого дома, в милом Дороцком, сказав, что, мол, куда же ещё идти на голову другим людям, как оставить дом и что, не дай Бог, если, к примеру, оставишь гнездо, а оно, твоё гнездо, к твоему возвращению исчезнет с лица земли?
— Стреляют без жалости по домам людей. Даже в большую войну так не делали. И потом, мы старые, нам умирать, а если останемся без дома, откуда же нас вынесут?..
Заметили убийственный акцент? Тётушка Евдокия, как, впрочем, и каждый молдаванин или молдаванка с левого берега Днестра, терзается мучительной мыслью: если эти палачи-казаки, эти палачи-сепаратисты, эти палачи-пришельцы оставят её без дома, то, когда придёт время (а такой день приходит) отправиться в путь без возврата, в путь на кладбище, откуда, от какого порога её вынесут?
В этой вашей тревоге, тётушка Евдокия, сама соль, то есть суть того, что мы называем отчим очагом, семейным гнездом, родиной, крепостью.
Человек рождается не под открытым небом.
Человек рождается в доме, в четырёх стенах, которые связывают наше земное существо с нашим небесным дыханием.
И, вероятно, человек, отправляясь в свинцовый путь, путь без возврата, путь, усыпанный слезами, тяжёлыми, как огонь, и белыми, как снег, полотнами, когда священник напевает последнюю скорбь жизни и смерти, — человек хочет, чтобы его с миром вынесли от родительского порога, из крепости, где всю жизнь билось его сердце.
Спасибо вам, тётушка Евдокия, за мужество сказать нам, кем мы были и кто мы есть: мы были и остаёмся хозяевами в своём доме, и порог родного дома — наше дыхание, наша жизнь, наша мысль, наша бессонница, хотя у окна нашего гнезда слышны языческие очереди и взрывы.
Тётушка Евдокия, целую невидимую слезу вашего достоинства.
Целую невидимую слезу достоинства этой древней земли — достоинства, которое держат бессмертная волна Днестра, неугасимая песня «Чокырлии», молодой шум дуба Штефана Великого и Святого.
С глубокой симпатией —
Источник: Вяца Сатулуй, № 15 (4732), 8 апреля 1992, стр. 1, колонки —.
