Мирча Друк, бессарабец, бывший премьер-министр Бессарабии, ныне председатель Христианско-демократического народного фронта Молдовы, всё больше живёт в стране. Недавно по решению суда он вновь обрёл румынское гражданство, утраченное по вине его предшественников, которые в 1940 году уступили Бессарабию, Герцу и Северную Буковину как ничто. Мирча Друк очутился в Империи зла и учился в Империи. Следовательно, его можно обвинить в любом зле. Всё возможно, поскольку он был под русскими. О нём можно сказать что угодно, в том числе что он был японским шпионом, ведь известно, что Япония до сих пор не заключила мирного договора с Советами. Друк знает всё это и понимает, что всякая защита бесполезна. Погоня за ветром.
Где живёт г-н Мирча Друк в Бухаресте? Вот вопрос, породивший множество домыслов. Действительно ли семья Петре Романа оставила ему жильё на улице Рома в Бухаресте? Смотрю на комнату. Это комната школьного интерната. Банальная железная кровать, одеяло, тумбочка — ничто даже отдалённо не напоминает того, о чём толкуют на базаре. Разговор завязывается крайне трудно — может быть, и потому, что вопросы журналистов похожи один на другой, а может быть, и потому, что Мирча Друк, человек с гуманитарным образованием, забывает, что политик должен повторять, всегда с одинаковой убеждённостью, будто он всякий раз сообщает новость. Макиавеллизмы?..
Я беседовал с бывшим кишинёвским премьер-министром через день после падения правительства Валериу Муравского. Разумеется, я спросил его:
— Господин Друк, вы бы возглавили правительство в Кишинёве?
— То есть как «возглавил бы»? Возглавил бы кто угодно, если действительно нужно. Я ещё об этом не думал. Скорее я подумал бы о том, что мог бы возглавить взвод бойцов на Днестре.
— У вас есть новая программа правительства? Что в ней главное?
— Есть, но зачем её раскрывать. Что бы я сделал, что бы поправил? Жалею лишь об одном в связи с тем, что происходит в Бессарабии. Я предлагал кишинёвцам перенести столицу республики в Дубоссары — я предчувствовал, что последует, — но они не поняли, что в моём предложении было нечто стратегическое. Что бы я сделал, если бы снова стал премьер-министром? Сделал бы то, что нужно.
— Что же так сложно в Бессарабии, господин Друк? Возвращение этой провинции к матери-родине, Румынии, может быть совершено законным путём и за полчаса. Почему же здесь всё так сложно?
— Из-за 14-й армии и пятой колонны, если привести лишь два примера.
— Какой пятой колонны?
— Как какой? Русские, украинцы, болгары, гагаузы — все, кто специально приехал в Бессарабию. Они внедрились в Бессарабию, очень активны и не хотят объединения. Объединения хотят румыны, а остальные — нет. И потому они как на фронте, знают, что должны держать фронт, хотя бы это, раз пока не могут восстановить империю. Разве Грушевский ещё до Первой мировой войны и в прошлом веке не писал, что Бессарабия должна быть украинской землёй, подсказывая украинцам: «Переселяйтесь в Бессарабию, может, придёт время, когда мы будем владеть этой землёй!»
— Если бы сейчас оба парламента, в Бухаресте и в Кишинёве, провозгласили объединение Бессарабии с Румынией, как вы думаете, решилась бы проблема Приднестровья?
— Бои продолжались бы. Были бы жестокие бои. Подозреваю, что сепаратистам придал смелости опыт Сербии. Они осмелели, видя бессилие международного сообщества их утихомирить. Они не хотят проигрывать, особенно после того, как убедились, что путч в центре не имеет шансов на успех. Поэтому теперь пробуют с окраин империи, думая, вероятно, и об опыте Франко — генерала-мятежника, который начал военные действия не из Мадрида или Барселоны, а из Марокко. В зоне сейчас несколько течений и интересов. Интерес украинцев, болгар, гагаузов, затем русских, которые, обладая имперским мышлением, надеются восстановить то, что было. Это в контексте возможной попытки свергнуть Ельцина. Позиция здесь имеет значение — отсюда видны Румыния и Украина, — так же как имеет значение позиция русских в Кёнигсберге, где они находятся в тылу у прибалтов, или в Осетии, на Кавказе. В час «Ч» можно действовать из этих зон в координации с центром.
— В одной из прежних бесед вы утверждали, что русские, наваждение для многих из нас, станут своего рода австрийцами. Когда-то и австрийцы так же сильно присутствовали в жизни части румын, а сегодня они где-то далеко в Европе.
— Я говорю это потому, что считаю: им не удастся их попытка восстановить империю, и им придётся утешиться, подобно англичанам, французам и даже португальцам.
— И всё же что происходит сейчас в Кишинёве после ухода правительства Валериу Муравского?
— Сценарий центра был такой: конфликт между Христианско-демократическим народным фронтом и Снегуром непримирим. Но они не подумали о том, что мы даже в этих условиях поставим превыше всего национальную идею, воссоединение родины и подчиним этому всё, что можем. Они пустили идею, будто Народный фронт хочет свергнуть президента Снегура. Но поскольку это уже не проходит, они решили сами свергнуть Снегура. То есть спровоцировать парламентский кризис, президентский кризис, правительственный кризис, взять власть в свои руки и перейти к так называемой федерализации, то есть разделить эту республику, — значит, снова удар по унионистской идее, нанесённый якобы демократической группировкой промосковской ориентации.
— Есть и вариант обмена территориями. Возможен ли сейчас обмен территориями?
— Возможно всё: возможен и путч, возможна и война, и восстановление империи, и обмен территориями. Практически обмен территориями возможен. Такое уже бывало в истории.
— Почему вы уклоняетесь от ответа о своей кандидатуре на пост президента Румынии? У вас есть программа, какова она?
— Я не уклоняюсь от вопроса о президентстве, но считаю, что представлю программу, когда начнётся избирательная кампания, письменно и устно.
— Я знаю, что во многих кругах Бухареста — от журналистских до политических — ваша кандидатура на пост президента Румынии ставится под сомнение. Хочу вам сказать, что вы далеки от того энтузиазма, которого я, может быть, желал бы. Дошло до того, что утверждают: не следует искать президента Румынии в Кишинёве.
— А Кишинёв что, не Румыния?! Чтобы ставить вопрос так, нужно быть по меньшей мере кретином. Это всё равно что сказать, будто не надо искать президента ни в Араде, ни в Брэиле, ни в Крайове. То есть где же ваша Румыния, если не в Кагуле и Черновцах, Кишинёве и Араде, Брэиле и Орадя?
— Вопрос ставит другой кандидат в президенты, извольте!
— Он кретин par excellence, если у него такое видение. Как можно такое говорить. Румыния есть Румыния. Позвольте и мне вас кое о чём спросить: румынская пресса свободна или подвергается цензуре?
— Она свободна настолько, насколько сама хочет.
— Свободна?! Тогда я предлагаю вам купить сегодняшние газеты (пятница, 12 июня. — Прим. ред.) и процитировать сообщение, пришедшее по факсу из Черновцов. Газеты публикуют всё сообщение, кроме последнего абзаца: «Участники I Конгресса румын Черновицкой области приняли декларацию, в которой выражают поддержку предложения ряда партий и общественно-политических движений Румынии и Республики Молдова о выдвижении г-на Мирчи Друка, председателя Христианско-демократического народного фронта Молдовы, кандидатом на президентских выборах в Румынии». Радио Бухарест этот абзац не передало, как и бухарестские газеты; вы его тоже вырежете?
— Нет.
— Тогда прошу вас завести в вашем журнале рубрику «Новости, запрещённые цензурой в Румынии». Почему цензуруют, сударь?
— Вы действительно работали с КГБ, господин Друк? Простите наивность вопроса.
— Да. Я работал с КГБ: меня много раз допрашивал КГБ, меня преследовали. Но что значит работать с КГБ?
— Сотрудник, офицер, офицер под прикрытием. Вас часто обвиняют.
— Кто?
— Даже политики. Спрашиваю вас об этом потому, что в стране это самая густая тень на вашей личности.
— Хорошо, а как я могу доказать обратное? Пусть доказывают те, кто меня обвиняет. В прессе можно написать что угодно, например, что мать Петре Романа — внучка Долорес Ибаррури или что жена Илиеску — сестра Горбачёва. Я вас спрошу: почему КГБ, а не ЦРУ? Разумеется, я тоже могу сказать о вас что угодно.
— Господин Друк, я замечаю с самого начала этой беседы, что вы ведёте себя как человек недовольный. Что вас не устраивает?
— С чего мне быть недовольным? Я спрашиваю себя, не бросить ли здесь всё и не уехать ли туда, в Кишинёв. Я обеспокоен, дорогой мой, с чего мне быть недовольным? Сижу и думаю, что там происходит, что мне делать в случае с ребятами из Народного фронта, которые арестованы и числятся пропавшими. У меня проблемы, я не недоволен.
— И всё же в стране довольно мало знают о Христианско-демократическом народном фронте Молдовы. Что такое Народный фронт?
— Чтобы узнать, дам вам устав.
— Что мне делать с уставом? [По]нимаете? Я спросил вас, от вас [хочу] услышать, что такое ХДНФ.
— Это народное [и] национально-освободительное движение, об этом [много] писали. Возьмите доку[менты] и прочтите.
— Знаете что, господин Друк, [как и] вы, я в своё время тоже читал «документы», в которых всё было на[писано] очень красиво. В действительности же […] вам известно, что для того, чтобы баллотир[оваться на] пост президента Румынии, вы должны [от]казаться от должности председателя ХДНФ?
— Не знаю, что мне надо баллоти[роваться] в президенты Румынии, не знаю, [что] надо отказываться от... не знаю, вы [от]куда знаете, что я должен отказаться?
— Почему вы нервничаете? Зако[н] ясен: глава партии одной [страны] не может баллотироваться в другой стране; у ХДНФ есть кандидаты в Парламенте [в] Кишинёве...
— Мы не партия, сударь, от[куда] это, зачем вы опять путаете? ХДНФ не партия. Подоб[но] Национальному совету объединения, Наро[дный] фронт не партия.
— Допустим, я понял. Почему [такая] скрытность у Национального совета объ[единения] — это ведь не литературный кружок?
— Не видим, зачем [нам] трубить, но у нас есть программа, [которая] не моя, не Мирчи Д[рука], а программа Национального [совета] объединения.
— Насколько я понимаю, вы всё же согласны баллоти[роваться] в президенты Румынии? В[ы] согласны быть кандидатом Эко[логического] движения Румынии?
— Я не могу баллотироваться от [какой-либо] партии, но согласен, чтобы меня под[держали]. Я не могу баллотироваться от ЭДР, от ХДНЦП [или от] другой партии, но пусть меня поддерживают. Я [не] могу себе позволить примкнуть к партии.
— А к профсоюзам?
— Не только профсоюзы, все формирования хотят меня под[держать], и хорошо. Я и сказал, что не хочу, [чтобы] меня поддерживал кто-то конкретно, а если [бы я] хотел, чтобы меня кто-то поддержал, то [это была бы] молодёжь, с которой у меня были бы шансы [на] будущее; я хотел бы, чтобы меня поддержали […], чтобы меня уважали, хотел бы, ч[тобы меня] поддержали производители, хотел бы, ч[тобы меня] поддержали белые воротнички. Я не хо[чу], чтобы меня поддерживала партия, я хочу, ч[тобы меня] поддерживала румынская молодёжь.
— Верно, но в демократи[ческом] обществе принята определённая игра. [Что вы думаете] о ней?
— Партии, которые возникли [у нас], ещё не могут себя идентифицировать.
О Муравском и Снегуре
— Муравский — человек русских?
— Этого сказать нельзя, [он] хороший парень, хороший ру[ководитель]. Их ли он человек? Нет! Хороший ру[ководитель], и только.
— Вы друг Снегура?
— Никогда я не был другом Снегура [и не] являюсь им. Мы со Сн[егуром] пришли из разных миров, вс[ё же …] свёл нас Бог в трудный [мо]мент. Мы не друзья, [как] мы можем быть друзьями?! Это всё равно что [сказать]: «Рациу — друг Илие[ску»] или «Тику Думитреску — дру[г] Илиеску!».
Федерация на Днестре?
— Является ли федерализация Республики [Мол]дова смертельной опасностью для Объ[единения?]
— Федеральная Республика Молдова уже ник[огда] не сможет объединиться со страной иначе, чем благодаря стечению обстоятель[ств или] схватке.
Источник: Цара, № —, 7 июля 1992, стр. 4, колонки —.
