Был обеденный час. Жена, едва сдерживаясь, ждала с ложкой в руке момента, когда наше чадо соизволит продолжить процесс питания. Сколько ещё ложек? — ныл сынишка. Последовал приговор: «Десять!» Не дожидаясь развязки, я поспешно вышел из кухни.
Вернулся я через четверть часа. На краю стола, носившего следы экологической катастрофы, остался ломтик белого хлеба. На следующий день я обнаружил, что ломтик слегка подсох, утратил запах и уже не способен был возбуждать аппетит. Я видел его то на шкафчике, то в хлебнице. Тем временем сухарь начал покрываться слоем плесени.
Однажды, возвращаясь с работы, я столкнулся нос к носу с женой, выносившей ведро с мусором. Я остановил её: «Тот сухарь... Может, есть смысл что-нибудь из него сделать». Моё предложение было встречено равнодушно: «Не морочь себе голову. Да и молока у нас нет».
Передо мной сидели двое мужчин. Они приехали из села под Тирасполем с просьбой помочь им составить текст коллективного обращения к маршалу Шапошникову. На их лицах я читал искреннюю тревогу, так что был полон решимости помочь им чем смогу, хотя у меня и есть определённые сомнения насчёт подобных обращений, рассылаемых сотнями в разные инстанции.
Они протянули мне текст. Я исправил несколько орфографических ошибок. Мотивы обращения, однако, от меня ускользали, поэтому я попросил их изложить свои намерения. Да вот, Москва передаёт, будто население Приднестровья хочет видеть Яковлева во главе 14-й армии. Мы хотим показать, что не всё население так думает». Уловив в их словах нотку униженности, я как бы невзначай предложил: «Не лучше ли потребовать вывода имперских войск с территории Молдовы?» Один из моих собеседников посмотрел на меня несколько подозрительно и заявил: «Мы не хотим лезть в большую политику». Другому идея понравилась, но показалась слишком категоричной.
Мы снова склонились над текстом. «Напишите здесь, что армия способствует разжиганию межнациональной розни. Давайте сформулируем иначе: поддерживает попытку расчленения Молдовы, вмешивается во внутренние дела суверенного государства. Неужели мы не смогли бы помириться с русскими, если бы нам не мешала армия?» Первый нахмурился и не проронил больше ни слова. Второй колебался, снова прося смягчить тон.
Мы набросали ещё несколько вариантов, так и не придя к согласию. В конце концов я потерял терпение: «Что уж говорить о русских, хоть бы молдаване между собой помирились. Вот у вас душа болит за Молдову, а многие ваши односельчане 1 декабря голосовали за Маракуцу и п.м.р. А разве в других сёлах одни порядочные люди?» Второй, совсем сбитый с толку, пожурил меня: «Ты не прав, парень. Никто не голосовал. Всё это враньё». Первый наконец прервал молчание: «Да здесь и поговорить больше не с кем. Может, нам поможет К. Как его зовут? Георге, а дальше как, не помнишь?» — обратился он к своему спутнику, снимая трубку. Я вмешался: «Что может быть проще? Обратитесь: господин К.» Он посмотрел сквозь меня, затем набрал номер. «Георгий Батькович? Здорово. Это Ион Николаевич. Ты мне нужен. Где мы можем встретиться?»
Совершенно растерянный, я вышел из кабинета, пряча глаза от посетителей. Я горько сожалел о случившемся. Я в который раз потерпел неудачу, пытаясь проникнуть в духовный мир приднестровского румына. Тем временем я проголодался и пошёл домой. Был уже обеденный час.
Источник: Сфатул Цэрий, № —, 18 января 1992, стр. 2, колонки —.
