Вернуться труднее...
В первый день после возвращения из районов столкновений я не смог написать ни страницы. Должна была пройти ночь с тяжёлыми и навязчивыми видениями, чередующимися с бессонницей, — с мыслями там. Должен был пройти и день, чтобы просеять факты и впечатления, увиденное и услышанное; чтобы подобрать слова, переступив через «сепаратисты-преступники!», «казаки-убийцы!», «большевики-террористы!» и т. д. Да, это так, они ниже и омерзительнее, чем могли бы выразить ругательства и проклятия! Однако...
И не переписывать лозунги о единой и неделимой Республике Молдова, согласно президентскому Указу, и такой независимой...
И не останавливаться на «Героизм!», «Патриоты!», «Святые!» — этих слов не хватило бы, осталось бы что-то несказанным. Нужно побывать на передовой, чтобы увидеть фальшь пафоса, оставшегося в столице, узнать правду — из уст защитника нашего покоя. Вернувшись, не смеешь нарушать этот покой ура-патриотическими заявлениями.
Потому что там — война. То спокойные и сдержанные, то решительные как никогда, мы, кажется, упустили мир. Для себя я сделал один вывод: с Днестра вернуться труднее, чем поехать туда...
Кишинёв
Утром, получив «пропуска в зону конфликта», выезжаем на двух машинах в Дубоссары: г-н Виктор Букэтару со своей группой из СИНМ, двое журналистов из Бухареста («Адевэрул») и ваш корреспондент.
Между остановками на контрольных постах на выезде из города пропалываю кое-какие мысли: президентство и исполнительная власть вчера создают согласительную комиссию, сегодня называют тех, кто был накануне за столом переговоров, предателями и преступниками, завтра снова сформулируют предложения, инициативы; парламентарии рвутся вперёд, дают указания Правительству навести порядок на левобережье Днестра, после чего снова увязают в какой-нибудь проблеме, а «вопрос решает» президент указом; Америка в восторге от нашей сдержанности и терпения; Бухарест и Киев, обеспокоенные событиями в соседней Молдове, обнимаются; Москва объявляет своё право и власть над всё новыми осколками империи, великий Кремль становится всё меньше перед фашиствующими шовинистами, сила двуглавого орла в их когтях; Руцкой идёт по стопам Жириновского; Одесса «тираспольеет»; политики ищут разницу между мотивами и предлогами, дают интервью... Оставляю «политику»: вижу слева сад, в котором женщины чистят деревья, рядом с ними дети. Неподалёку, за деревьями, грузовик, приспособленный для перевозки пассажиров, и «скорая». За холмом впереди — Днестр. Ещё минута — и дорогу затягивает дымом. В нашем АРО — тревога, но рано, горит прошлогодняя трава, почему бы? Через миг мы у предмостья. Наверху — триколор, но людей не видно. Нет, вот они, укрылись в амбразурах; в нескольких сотнях шагов, на повреждённом мосту у другого края — укрепления гвардейцев с казачьим флагом над ними.
Дальше — приоритет наблюдений и прямой речи.
Дубоссары, Кошница и Холеркань
Полицейские Тудор Чекатий и Петру Жиля-Ховский из Чимишлии:
— Мы простояли здесь вместе с коллегами из Сынжерей шесть дней. Сейчас пришла смена. У нас относительно тихо. Гражданские могут переходить мост пешком, хотя был корреспондент из Чимишлии, так стреляли ему вслед. В это время казаки, наверное, спят, а позже, когда придут в себя, начинают беспорядочно стрелять из пулемётов, иногда с оптикой, реже бьют ракетами. Ночью стреляют больше...
Это первый пост полиции, который остановил нас не для формальной проверки. Здесь уже пахнет порохом. Прощаемся, ребята забывают сказать нам, в чьих руках дамба и гидроэлектростанция. Едем как раз туда и вынуждены на скорости удирать назад, потому что снова оказываемся перед казачьим флагом. Дорогу на Холеркань «проглатываем» очень быстро, всё внимание направлено вправо, на укрепления гвардейцев. Операторы «стреляют» по ним сколько могут — видеокамерами.
Штаб — в знаменитом доме отдыха номенклатуры, бессарабской Синае и Мамае, — в Холеркань. Нас держат час, чтобы всё-таки запретить проезд на передовую. Тем временем рассматриваем в бинокль Кочиеры, рядом — Дубоссары. Здесь наши, там враг. Неподалёку огонь усиливается и густеет, свидетельствуя о росте калибра оружия. Но в штабе тихо (вчера вечером стреляли в эту сторону, но за холмом, в Холеркань, разрушены дома; стреляют куда попало, по гражданским людям), и в этой тишине мы прислушиваемся ко всяким слухам.
Ходят разговоры о том, что г-н П., бывший начальник в министерстве, снятый отсюда с должности, оказывает противнику шпионские услуги; что он будто бы передал через родственника и какое-то оружие; что среди старой гвардии руководства бывшей молдавской милиции ещё есть кадры, которые и сегодня работают на два фронта и т. д...
«Гласул» продолжит расследование в этой области, тем более что подобные слухи мне довелось слышать на протяжении всего дня.
Когда мы покидали Холеркань, я узнал, что за прошедший час у Кочиер шли тяжёлые бои — грохот, который мы только что слышали...
Впереди шоссе перекрыто на въезде и выезде из каждого села. Местные жители охраняют свои дома вместе с полицией или сами, с автоматами, охотничьими ружьями или без оружия. На холмах, в садах, виноградниках крестьяне работают, война их не останавливает. Мои бухарестские коллеги не перестают восклицать: какие смелые и трудолюбивые люди, гораздо ближе к земле, чем наши!
Конечно, это ведь наши!
Напротив колхоза «Бируинца» в Устье, ни о чём не заботясь, стоит на постаменте баба с руками, раскинутыми на Восток. С идиотской улыбкой статуя ещё что-то олицетворяет в своём цементном нутре, напротив опор разрушенного моста, по которому прошли русские в 40-м. Если её братцы взорвут заминированную дамбу, волна смоет её вместе с постаментом, хотя он и на высоком бугре... Дойдёт ли она до церкви, которую строят — уже заканчивают — люди Вадул-луй-Водэ?
Сельчане живут в страхе по всему Днестру. Безумец может вызвать «цунами» в центре Европы, как и Ливан или Средневековье. Безумцы не знают ни времени, ни пространства, ни одного закона праведной природы.
Кошница, передовая
В марте на этой полосе земли шли тяжёлые бои. Полицейским войскам вместе с добровольцами удалось установить «границу», сегодня передовую, в нескольких километрах на левом берегу Днестра. Следы войны видны на каждом шагу: у моста, задетого миной, — он всё же выстоял, — в селе, в саду с поваленными деревьями. Это восстановят гораздо легче, чем следы, оставленные в людях. Я вижу их на лицах, читаю в глазах бойцов, готовящихся идти на пост, в окопы. Здесь дислоцированы подразделения полиции и отряды добровольцев.
Мои собеседники — бойцы Первого кишинёвского добровольческого отряда. Здесь остались несколько десятков с середины марта. Остальные сосредоточены на специальной базе, где закладывается основа будущей национальной армии или сил карабинеров.
Георге Чобану и Андрей Солонарь из Кишинёва:
— Всё делается с опозданием, теперь — без ожидаемого эффекта. Чрезвычайное положение было нужно давно, и национальная армия тоже. Не чувствуется никакого руководства.
— Что происходит сегодня — я случайно увидел, как вы одалживаете друг у друга по три патрона, или это «нормальное» положение дел?
— Так почти всё время, нам дают по капле: четыре магазина на автомат, одна граната на нескольких человек. Сидим настороже — если нас атакуют сильнее, либо погибнем, либо... дадим дёру. Полицейские обеспечены лучше, а у нас даже бронежилетов нет.
— На сколько вы уходите в окопы?
— Никогда не знаем. Может, на день-два, может, на неделю... Полицейских меняют чаще, как на обычной службе, они и зарплату получают...
(Упаси Бог, никакого конфликта между добровольцами и полицейскими нет: последние тоже в каком-то смысле добровольцы, а первые формально зачислены во внутренние войска. Некоторая прохладность была сиюминутной: кто-то вспомнил об отряде полицейских из городка Н., который несколько раз покидал посты, — безусловно, единственный такой случай, о котором было слышно.)
— Где вы отдыхаете?
— Не отдыхаем, сидим в окопах (тогда я ещё не видел, как выглядит «берлога» со снопом соломы на боевой позиции). Время от времени ездим домой, моемся и возвращаемся.
— Как на передовой?
— Война. Приходите посмотреть.
Следующие собеседники были у нас за селом, в окопах, вырытых в саду.
— Эх, пришли бы вы на полчаса раньше, увидели бы, как тут было жарко! Казаки пытались подойти, но мы их отбили.
Время от времени — очередь куда попало, от которой я, пока не привык немного, инстинктивно пригибаюсь. Бойцы обедали, не обращая на огонь никакого внимания.
Андрей Чобэнаш из кишинёвской дорожной полиции даёт интервью с большим удовольствием:
— До сих пор стреляли из пулемётов, противоградовыми ракетами и «Алазанью» — всё время под пулями. Но прежде всего я хочу поблагодарить мужчин, женщин и детей из Хыртопул-Мик, Грэфешть, которые привезли нам эту вкусную еду!
Вмешивается мужчина в штатском — это Михай Мындру, который вместе с другими сельчанами привёз провизию.
— Мы вас никогда не забудем!
— Спасибо, обещаем вернуться домой с победой, это наш долг. Это земля наших предков, и мы будем держаться до конца. Мы дойдём с триколором до Тирасполя!
Последние слова я как будто уже слышал от кого-то. Но произнесённые этим защитником Страны, они звучали совсем иначе, чем в Кишинёве...
Кто поверит, думал я, что оппозиционная газета не провоцировала нарочно высказывания в адрес власти, что мы не тянули людей за язык?
— Из руководства здесь никто не был, чтобы спросить: может, вам что-то нужно — снаряжение, мыло, как знать, патроны, — никто здесь не был...
Ещё раз благодарим народ, который нас поддерживает, благодаря этим людям мы победим.
Михай Мындру:
— Я приезжаю сюда второй раз. Еду готовили в сельском детском саду, хозяйки — по домам. Не хватает слов сказать, как здесь живут люди, в какой грязи... Вот спросите его, сколько дней он не мылся?
— С чрезвычайным положением ничего не изменилось, всё хаотично, без всякой команды. Давно бы уже вернулись домой, к семьям, земля была бы вспахана и засеяна, сепаратисты были бы выгнаны в Ростов, к своим казакам, если не хотят жить в мире на нашей румынской земле...
Капитан Георге Слуту:
— Я хотел бы сказать всем согражданам доброй воли: не дайте себя одолеть, поднимайтесь все к оружию. А пришлые пусть идут умирать на свою землю, только не здесь, у нас.
Следующий собеседник не захотел представиться. (Почему? Причины могут быть разные, мы к ним вернёмся.) Я попросил его, между прочим, сказать мне, что изменилось с введением чрезвычайного положения? Молодой полицейский откашлялся и начал тараторить что-то вроде передовицы «Молдова сочиалистэ». Фальшь так и била ключом, нам обоим было неловко, его товарищ смотрел ошарашенно — что происходит?.. В какой-то момент голос стал слабеть, поток лозунгов остановился.
Потом боец смачно выругался, как на фронте. Оплошность была исправлена, мы хорошо поняли друг друга — это был единственный случай дарового, наигранного пафоса из десятков людей, с которыми я говорил.
Люди и люди
— Опять телевидение, не снимайте здесь!
— Почему, это запрещено? (В Холеркань один начальничек без погон, но раздававший указания направо и налево, даже предупредил нас: разобью вашу камеру об асфальт! Просто ему что-то не понравилось. Мы были, вероятно, единственными, кому ему больше нечего было указать.)
— Нет, но не надо, не называйте моего имени и не снимайте.
Уезжая в зону столкновений, он не сказал родным, куда едет, чтобы не беспокоились. Но его показали в «Месажере», и теперь он не может успокоить мать...
В другом месте, в Варнице, до которой мы ещё доберёмся с репортажем, кто-то предпочёл анонимность по другой причине: опасно, чтобы стало известно твоё имя, чтобы тебя сфотографировали. Негодяи с той стороны могут потом найти тебя, подвергнуть опасности твою семью...
Другой — со своей мотивацией. Полицейский из отряда специального назначения
— Да ладно, после десятого ноября 89-го, когда я защищал Министерство внутренних дел — у меня был приказ, это моя работа, — меня сначала хвалили, а когда сменилась власть, я оказался во всём виноват.
Но здесь, на передовой, в Кошнице, один боец заставил меня понять ещё кое-что насчёт анонимности:
— Не имеет никакого значения, как меня зовут, я из этого народа.
— Полицейский?
— Доброволец, из Хынчешт, Сэрэтень.
Те, кто пришёл из бывшей советской армии, люди доброй воли, специалисты с военной практикой, с необходимой подготовкой, пусть приходят сюда. Нам не хватает знатоков боевой тактики, разведчиков, мотопехотинцев, компетентных людей. Я не специалист, но у меня есть очень простое средство: посидишь два-три дня под дождём пуль — и хорошо «усовершенствуешься».
Здесь ждут офицеров, вышедших на пенсию или сокращённых из армии, которые сейчас не знают, куда податься, и у которых болит душа за беду, свалившуюся нам на голову. Нам нужен толковый штаб, чтобы мы были собраны в один кулак.
— Что изменилось с чрезвычайным положением?
— ...Мы чувствуем себя увереннее, чувствуем, что народ нас поддерживает, помогает.
— Народ..., а руководство?
— Насчёт руководства я сказал бы, что...
Если вы побудете здесь подольше, вы многое поймёте. Не сказал бы, что это хаос, но близко к тому. Поэтому мы обязательно должны быть едины. И мы едины — мужеством и тем, что оставил нам Бог. Нам не хватает лишь компетентного командования.
Георге Слуту, только что вернувшийся после отражения новой атаки:
— Мы правы, и нас должны поддерживать правительство и парламент, как и простые люди. А они вместо того, чтобы заниматься насущными проблемами, неизвестно чем занимаются... Нам нужно бы дать материальную помощь, прежде всего оружием, военной техникой, снаряжением и продовольствием.
— Я вижу, люди одеты кто во что горазд...
— Да, а против пуль с голой грудью не пойдёшь. Считаю, что мы должны беречь себя и воевать дальше, а не погибать, не выполнив свой долг до конца.
О необходимости «серьёзной» военной техники, вооружения, соответствующего противнику, мне говорил каждый второй собеседник.
В Гура-Быкулуй, казаки и казаки
Вернувшись на правый берег, мы чувствуем себя в безопасности, но ближе к Тигине атмосфера снова накаляется. За железобетонными блоками, укреплениями полиции — опять впереди казачий флаг.
Григоре Жикол, полицейский из Тигины, вынужденный вернуться в родное село, и Тоадер Жикол из Гура-Быкулуй:
— Сельчане уехали, женщин и детей эвакуировали. Остались мужчины, подбадриваем ребят, когда нужно, помогаем.
Лейтенант Анатол Маковей из Флорешт, три недели на посту:
— Их первая цель — мост через Бык, чтобы отрезать нам связь с Варницей. Стреляют ракетами, но и здесь к вечеру пули «подметают» шоссе.
— Есть чем отразить возможную сильную атаку?
— Нет, и с патронами у нас плохо.
— Гранаты?
— Немножко есть...
Хотя мост частично повреждён, они могут пройти по воде на бронемашинах и танках — вчера их подвезли. Стреляют ракетами, разрушили дома в селе, стреляют пулями дум-дум.
— Людей у вас достаточно?
— Мы будем держаться до конца...
— ...я имею в виду — чтобы вы могли немного отдохнуть.
— Как тут отдохнёшь?..
— Здесь есть добровольцы?
— Много, мы поставили их на берегу, чтобы предупреждали нас в случае опасности.
— Вооружены?
— Кто чем смог. Мы им тоже кое-что дали. Люди у нас есть, соберём сколько нужно. Желающие есть, просят их вооружить, но мы не можем, у нас самих нет. А у гвардейцев хорошо обученные военные специалисты. Да и стараются они, ведь за одну нашу голову получают по пятьдесят тысяч рублей... Тела пятерых, убитых в Гыске... поэтому их нам и не отдают, я уверен... Двоих из них я знал; и Чезара Романа, красивый был парень, высокий, статный... Несколько дней назад мы похоронили моего друга, Юрие Боду, единственного сына у матери, она осталась одна...
Гибнут лучшие парни.
...Много людей нам не нужно — техника и оружие. Всё делается с опозданием, если так пойдёт и дальше, без помощи извне Республики мы ничего не сможем сделать.
Чтобы познакомиться с капитаном Сергеем Ярцевым, стоило пойти в сторону Тигины и пешком. Казак из казаков, с Кубани, Северный Кавказ. В Молдове с 80-го года, жена молдаванка, из Флорешт. Разговариваем всё же по-русски:
— Речь не о межэтническом конфликте. Я бы не удивился, узнав, что кто-то с той стороны бывал у меня в винном погребе, и теперь ему должно быть стыдно. Мы были бы друзьями, а теперь он воюет против меня. Однако, насколько я знаю, кубанских казаков здесь нет. И донских тоже. Мой прадед был атаманом в станице, там меня все знают. Кто хочет, могу показать вам свою национальную одежду; если нужно, могу прийти сюда с кинжалом на поясе, в сапогах — как полагается. Это не казаки — какие-то наёмники. Будто бы с Волги, но на Волге никогда не было казаков, одни мужики да бурлаки.
— Вы не боитесь за оставшихся на Кубани?
— Только и могут, что взорвать могилы моих предков. Мои товарищи, друзья — казаки и атаманы — за меня отомстят. Звоню, спрашиваю: из наших казаков здесь никого нет.
— И всё же вам не страшно? (За голову казака Ярцева подонки с той стороны дают доллары!)
— ...Мне больно. Если там казаки, им нечего делать здесь, на чужой земле. Я защищаю в Молдове своих детей, жену, друзей.
И Сергей разводит руки в нашу сторону, в сторону своих друзей, которых он защищает, вынужденный постоянно менять одежду, чтобы его не узнали вражеские снайперы.
О своём командире говорят полицейские Сергей Ткачук и Петру Бурдюм:
— Он казак, но дай Бог Молдове побольше таких людей. Вчера по нам били ракетами, и командир нас спас, — и старшина показывает мне огромный осколок, килограмма на три.
— Мы не очень знаем боевую тактику, но господин капитан спасает нас и учит. Не раз смерть проходила рядом с нами.
Варница, Тигина
В Кошнице всё проще. Знаешь окоп, враг впереди, позади свои.
В Варнице гораздо хуже. Село тысяч на восемь-десять жителей, пригород Тигины, окружённое со всех сторон противником, который периодически предпринимает атаки на бронемашинах, обстреливает ракетами, берёт тебя на прицел с крыш всех высоких домов. Не знаешь, с какой стороны придёт смерть...
Сельчане большей частью уехали. Некоторые — к гвардейцам, даже из молдаван, рассказывает мне Олег Баратенко.
— В них нельзя стрелять, потому что они сидят на жилых домах, мы не хотим попасть в невинных гражданских.
Тудор Калос, тоже доброволец:
— Дали нам оружие — защищайтесь сами. И мы защищаемся как можем — село, семью.
— Вы её не эвакуировали?
— Думаю, до того, чтобы переселять отсюда село, не дойдёт. Хочу верить, что кто-то в Кишинёве думает и о нас..., но как-то медленно. Мы тут как лист на воде. Много убитых, раненых среди мирных людей...
Собственно, в Варнице есть и профессиональные бойцы, лучшие. Они хорошо оснащены, вооружены, но тоже без техники, только с лёгким оружием. Нам не давали подойти: «Пропуска вам дали в Кишинёве, а здесь война!» В конце концов мы их убеждаем. Но это совершенно особое состояние — чувствовать себя под прицелом, под несколькими прицелами...
— Это глупая война, люди превращаются в зверей. Чем дольше она затягивается, тем хуже; пленных больше не будет, только трупы.
Вдобавок столько утечек информации. Начальники, когда даёшь им какой-нибудь совет — а отсюда виднее, — обижа[ются] и поступают наоборот...
Нам рассказали ещё многое, но не [дали] записать — специальная полиция.
Нам остаётся проехать последний от[резок]. Казаки и гвардейцы слева, поч[ти] на виду у нас, даже не прячутся: […] с этой стороны первыми не стреляют. А они, од[нако], после «договорённости» не стрелять после [18] часов стреляют, когда им взбредёт в [голову], из танка, гранатами, минами. Вчера за [бе]тонным блоком, расколотым надвое, [конт]ужен полицейский, ранен гражданский.
Старшина Юрие Маслий:
— Я здесь три недели и уйду только с победой. Мне уже ничего не с[трашно]. А руководство республики [нас] бросило сюда на смерть и, похоже, [о нас] забыло. Ни один депутат здесь не по[каз]ывается.
Уже вечер, нам пора возвращаться [в] Кишинёв. С нами домой до ут[ра] едут двое молодых полицейских: Руслан Рошка и О[…] Дыку.
Руслан ранен — осколок под ухом […] не подаёт виду, что больно, весел и оп[тимистичен]. Но и раздражён, когда говорит о на[чальстве в] столице.
— Почему мы не берём технику и [ору]жие из воинских частей? Е[…] ведь! Мы сами были в Бельцах, в [од]ной воинской части, но в опе[чатанных] боксах уже ничего не было.
Командир меня ругает: почему я [не] надеваю бронежилет? А я [боль]ше верю вот в это — и показывает нам при[колотую к] поясу ленточку с написанными [на] ней молитвами, подарок жены. Лучия — укр[а]инка.
— Когда уезжаю, плачет, когда приезжаю, оп[ять] плачет. Ждём ребёнка. Лучия […] дома, вышивает фату для неве[сты].
Руслан говорит не умолкая, улыба[ясь].
— Веришь, запрягли бы меня в п[луг] и пахать весь этот холм — тянул бы [из] последних сил, лишь бы кончилась война.
Источник: Гласул, № 15 (87), 10 апреля 1992, стр. 4, колонки —.
