Нынешней весной случилось так, что два-три дня в магазинах Кишинёва хлеб не поступал в продажу регулярно. Может быть, и не в привычных количествах. Надо было видеть, что творилось с людьми. Все орденоносцы, все толстопузые, все головастые были во главе очередей. Шли по головам детей, стариков, самых слабых. Никто ни на кого не смотрел. У кого был блат за прилавком, делали вид, что не замечают соседей, коллег, знакомых по подъезду, по работе. Давали в руки по две буханки. Если у тебя был гость, всё равно приходилось кормить его понемножку, потому что хлеба не хватало. А продавцы прятали буханки и продавали из-под прилавка. И это длилось всего два-три дня. А если бы это длилось неделю, месяц? А если бы год, что было бы с людьми? Вот с этими вопросами в голове я пришёл на хлебокомбинат, туда, где не считаются ни с войной, ни с мокрым снегом, ни с холодом или зноем. Ни с чем. Здесь неиссякаемый источник жизни города, источник хлеба. Хлеба, который ещё недавно некоторые — и немало! — скармливали свиньям, птице, скотине. Хлеба, который другие, едва откусив кусок, могли выбросить в мусорный ящик, оставить на скамейке в парке, на земле, где угодно. Когда подняли цены на хлеб, люди ужаснулись. Испугались голода. Но в конце концов зазвучали и мнения иного рода: «Хорошо, что подорожал, потому что люди не умеют ценить хлеб». На заводе № 1 мы беседуем с женщинами первой смены, а именно с работницами сменного мастера Валентины Балтагэ. То же самое: хлеб никогда не ценили по его истинной стоимости. Мы не говорим о полевых работах, которые приносят в житницу Республики тысячи тонн пшеницы. Там другой мир. А говорим о труде часовых — и в праздники, и в будни. Здесь никто не знает ни перерывов, ни беспричинных простоев. Когда в городе не хватало хлеба, ничего особенного не произошло. Нарушилось снабжение мукой. Тирасполь не давал ржаной муки. Завод и сегодня уже не печёт вкусный ржаной хлеб. Сегодня работницы завода пекут хлеб только в строгом соответствии с заказами магазинов. Сколько заказано, столько и производится. На заводе восемь печей, которые за смену могут дать потребителям 50—60 тонн хлеба разных сортов. А мы, те, кто его покупает, не знаем, каким трудом и какими муками он испечён. Потому что нас мало интересуют проблемы завода. А проблем так много, и решать их так трудно. В смене мастера Ирины Ивановой на плетении калачей работают 15 женщин. Больше молодые девушки. Почти все приехали из села. Восемь часов на ногах, восемь часов с перерывом на полчаса на обед. Отдых полчаса, только чтобы перекусить. И снова за плетение калачей. Работают на линии, которая, собственно, должна выпускать бублики. Но кто сейчас покупает бублики? И калачи дорогие. Мясо, сыры, масло, яйца есть в магазине не потому, что их сейчас производят больше, чем прежде. Просто люди уже не в состоянии покупать. То же самое происходит и с хлебом. Часто в магазине его нет не потому, что его не производят, а потому, что его больше не покупают. А продавцы не заинтересованы держать хлеб, пока он не зачерствеет и его нельзя будет продать. Потому что если не продадут — надо возвращать на завод. […]
Источник: Гласул, № 31 (103), 31 июля 1992, стр. 1, колонки —.
