В Тигине — без всякой визы
Я никогда не ходил в посольство СССР за въездными визами в Р. Молдова. Я есть и навсегда буду в Румынии — здесь, в Бухаресте, в Кишинёве, в Тигине. Мы знаем одного человека, которого в посольстве ждали со всей любезностью и вниманием, а он в ответ отвешивал им все поклоны и так остался при кишинёвском президенте и при одном большом бессарабском поэте. Как будто благодаря этим поклонам русские согласились бы на Объединение. Напротив, через такие связи они выиграли время, чтобы ему помешать. Этот улыбчивый со своим придворным, пардон, камерным оркестром улыбчивых распространил мысль, что Объединение состоится, но через несколько лет. Не будем спешить. И сделали всё, что могли, чтобы его отложить. Ясно, что Объединение состоится. Даже гвардейцы превосходят их в уверенности, что оно состоится. И что состоится оно раньше, чем «через несколько лет», раньше, чем «в конце века» или «в начале тысячелетия». Но оно происходит прямо сейчас. Оно в полном разгаре. Без Объединения наших братьев в Бессарабии и дальше унижают и режут люди без страны и без Бога.
Добравшись до села Хаджимус, которое находится в двух-трёх сотнях метров от Тигины, я остолбенел. Прекраснейший румынский язык. Я почувствовал себя дома, у подножия Апусенских гор со стороны Клужа. Румынское село, основательное. Полицейские и вооружённые добровольцы контролируют въезды в село и холмы слева от него. Справа — плодородная равнинная земля. Группа женщин отваживается выйти в поле, может, на сотню метров от села, с грузовиком, с инструментами и мешками лука-севка и семян для весенних полевых работ. Многоэтажки Тигины в нескольких шагах. Словно из-под земли появились казаки и гвардейцы. Женщины бросились бежать, а воины без родины сели в машину и исчезли. Румынские бойцы не могли стрелять. Между противником и ними были матери, сёстры, было всё самое дорогое, что у них было в селе. В этих обстоятельствах мы решили войти в Тигину. Как журналисты. Аккредитаций у нас нет. Мы никого в Тигине не предупредили. Мы опозорились бы, если бы сообщили о своём приезде именно тем персонажам, которые командуют казаками и гвардейцами, которые командуют смертью. Нашёлся человек — по понятным причинам не называем его имени, — который стал нашим проводником. Мы выбрали обычный путь, на виду, и пошли по шпалам железной дороги. Несколько сотен метров до Тигины были очень долгими. Сзади нас догоняет румын. В полиэтиленовом пакете он нёс кому-то в Тигину квашеную капусту. Человек понял, что мы румыны. И начал рассказывать нам о своих бедах. Мы попросили его говорить только по-русски с человеком, который нас вёл. Напрасно. Он встретил румын, первых румын. Он ждал этого всю жизнь. Настойчиво просим его не говорить по-румынски. Напрасно.
У казаков и гвардейцев темнеет в глазах, когда они слышат румынскую речь
Останавливаемся и просим его ни за что на свете больше не говорить по-румынски. Входим в город. На первой автобусной остановке ждём и снова ждём. Остановка на въезде в город. Румын с квашеной капустой (он называл её «курекь», как говорю и я в своём селе в Трансильвании) спрашивает нас что-то по-румынски. Проводник повышает голос и отвечает ему по-русски. Группа напрягается. Мы не знали, нет ли у кого-то из нескольких гражданских вокруг особых заданий. Чувствую, как один из них приближается ко мне, чтобы о чём-то спросить. Я не знаю русского. Делаю вид, что не замечаю его намерения, и отхожу от остановки к группе детей у многоэтажки. Они играли, без особой радости, в мяч. Или пытались играть... Наконец приходит автобус. Едем. В автобусе — другие затруднения, но вот мы перед горсоветом. Решительно направляемся ко входу. Закрыто. Неужели? Подходит сторож. Действительно сторож? Или только сторож? Появляются, как раз сейчас, вооружённые гвардейцы. Откуда они взялись? Входят в здание шагами, которыми давали понять, что круче их на свете никого нет. Из здания тут же выскочили несколько гражданских. Говорим им, что мы журналисты. Не сказали, что из Румынии. Правду им предстояло узнать в тот самый момент, когда мы оказались бы перед персонажами, которых мы ищем. Среди нас был и румынский журналист, сотрудник иностранного агентства... Нам ответили, что мы пришли слишком поздно, а начальство ушло. Действительно, дело шло к вечеру. Суббота. А начальство, побеседовав в Тигине с представителями трёх стран — России, Румынии и Украины, — уехало на другие «переговоры» в Кишинёв. Поворачиваемся налево кругом и выходим на главную улицу. Тихо, тихо. Прохожие не разговаривают друг с другом. Такое положение нам на руку. Двое казаков ведут третьего, пьяного. Или пьяный ведёт тех двоих. Садимся в автобус. Молодой, опрятный гвардеец тоже садится. Старушка обращается к нему по-русски и уступает ему место. Я понял, что старушка румынка, по едва прошептанному «Господи, спаси нас». У гвардейца были другие дела. Он прошёл в конец автобуса. Мы вышли через переднюю дверь.
На вокзал — с «хвостом» в штатском
Несколько дней назад румынские полицейские проникли в город в товарных вагонах, придя на помощь коллегам, окружённым в здании полиции. Теперь вокзал, должно быть, стерегут много огневых точек, спрятанных в соседних домах. Наблюдательная комиссия прибыла в Тигину. На вокзале несколько детей нашли себе забаву возле поезда-музея. Некоторые на него взбираются. Среди них — какой-то тип. Я сказал себе, что он не дед и не отец, а, знаете ли вы, кто. Предупреждаю группу. Меня не очень слушают. Но вот снова, словно из-под земли, появляется румын с квашеной капустой. Следит за нами на расстоянии. Тот, кто не был ни дедом, ни отцом, что-то чует. Веду за собой румына с капустой так, чтобы он оказался лицом к лицу с проводником, в надежде, что так он заговорит по-русски. Но не тут-то было. Проводник побеждён. Всё же положение не было отчаянным: оба были здешние. Поговорили то по-русски, то по-румынски, потом только по-русски. Так что те, кто их слышал, были удовлетворены. Но и не надеялись мы, что будет легче... На остановку приходят два автобуса с одним и тем же номером. Шепчу группе садиться во второй, подозревая, что тип, ни отец ни дед, сядет в первый. Так он и сделал. Что нам оставалось? Играть по-крупному. Делаю им знак выйти. Болтливого румына теперь тоже ударило током... мудрости. Я понял, однако, что он не отстанет от нашей группы ни за что на свете. Румыния в нём кричала Румынии. По знаку выходим и идём как на прогулке. Но что же перед нами? Скопление казаков и гвардейцев во дворе, а на тротуаре мешки с песком. Рискуем, что нас проверят и мы возьмём у них интервью. Или они у нас. Ведь мы не совсем случайно оказались там, где надо. Было поздновато поворачивать налево кругом, но мы всё же повернули и спокойно пошли своей дорогой, как местные. Садимся в автобус к выезду из Тигины.
Войти в Тигину мы вошли, а выйти?
Направляемся к железной дороге на окраине города, но насыпь высокая, с крутым склоном. Мы попали как бы в тупик. Возвращаемся и выходим на извилистую тропинку, которой пользуются румыны, работающие в Тигине и ходящие пешком, когда не ходит поезд. За последним домом, в сторону поля, — заброшенный склад. Замечаю, как шевельнулась занавеска. Сразу понял, в чём дело. Проходя мимо другой стороны склада, вижу за занавеской двигающуюся рожу. Мы попали на первый день или первые часы разблокирования города. Договорились ли в комиссии экспертов министерств иностранных дел вовлечённых стран? Надолго ли? На столько же, после чего пришельцы неожиданно нарушили договорённости о прекращении огня? Ну что, идём дальше? На двух-трёх сотнях метров, отделяющих город от села, произошло многое. И на холмах, и на равнине. Румыны села Хаджимус поднялись на борьбу, чтобы защитить сон предков и будущее младенцев. И жители села Варница. О селе Варница нужно уточнить, что это не село возле Тигины, а село в Тигине: дома крестьян стоят прямо возле тигинских многоэтажек. Позади нас, расставив ноги, стоит на месте и смотрит на нас некто из гражданской интеллигенции в кожаной куртке.
Перед нами — убитые и униженные румынского народа
В полосе между городом и селом и поблизости от неё. Полицейский останавливает грузовик с брезентом. Заглядывает, рефлекторно, под брезент. Короткая очередь — и полицейский обнимает землю в жесте глубокой любви. Это была земля его спасения. Его и его народа, отца, деда и прадедов и двоих детей дома, жены. Но слишком поздно он коснулся земли. Пули изрешетили его сердце.
Из-за холма, со стороны села Гыска, чувствуется дух четырёх полицейских, сожжённых заживо, изрешечённых пулями пришельцев. Двое парней здесь, у села Хаджимус, шли с работы из Тигины. Их подстерегли гвардейцы и раздели. Парни мечтали о кожаных куртках. Смелое желание — несколько лет экономии. Но если они думали, что так добьются улыбки любимых девушек, — им это удалось. Они надеялись, что близка и их свадьба. И была... Гвардейцы ушли с кожаными куртками.
Чуть подальше ещё один сын румына бежит из укрытия. На нём большая и тяжкая вина. Он был с трактором на пахоте в Румынии. Его ищут, как дичь.
Женщина шла с работы. Направлялась к своему домику, где у окна трое малышей. Но не тут-то было. Её окликнули. Она побежала. Не заметила, как ей наперерез вышли другие. И чего только не натерпелась христианка! Её заставили приседать. Петь. Гладить их по щекам. Прыгать на одной ноге. Пули кусали землю. Эффект углей под лапами медведя. А они смеялись, смеялись. А когда насмеялись вдоволь, казаки и гвардейцы дали ей лопату и заставили рыть окопы. Никто уже не смеялся. Либо она сумеет вырыть окопы, либо...
Парень вернулся из имперской армии. Она всё равно имперская, как бы Москва её ни крестила и перекрещивала. Он шёл в своё село, как человек, истосковавшийся по близким и по стакану красного вина. Но вот какие-то чужие, с ружьишками на плече, и с ними другие, которые говорят, что они из Тигины и Тирасполя, ласково подзывают его к себе. С каких пор из Тигины или Тирасполя? Год или несколько лет? Со времён войны, когда Москве нужны были здесь рабовладельцы? Сынок дошёл до первого дома. Хотят привязать его со связанными за спиной руками к яблоне. Он протестует. Не понимает, что происходит. Несколько ударов прикладом его обмякают. Он уже нетвёрдо стоит на ногах. Ему связывают руки над головой, к ветвям. Подвешенный на дереве. Весть молнией доходит до матушки и батюшки парня. Родители приходят, становятся на колени и на коленях молят не убивать их сына. Им даже не отвечают. Тяжёлая, свинцовая смерть глуха, а когда слышен её голос, поражённый падает, как свинцовый. Но вот казаки как будто реагируют. Старик произнёс священные слова: мой сын — солдат в советской армии. Советская армия? Наш боевой товарищ. Его развязывают. Парень, опираясь на мать и отца, как на два посоха, идёт к дому.
Пятнадцать детей едут на автобусе со школьного праздника. Вечер. Моросит дождь. Их высаживают из автобуса и укладывают в грязь, угрожая, чтобы не вставали, а спали так, в грязи, под дождём, а иначе — и вместо слов носитель оружия начертил двумя очередями крест на пропитанной водой грязи. Только так он умел осенять крестным знамением.
Девочка из Каушан... захваченная этими доблестными воинами советской армии, казаками и русскими гвардейцами из этих двух городов... Горе судьбе этой девочки.
И все эти мученики, и другие, о которых я не написал, были перед нами, между Тигиной и Хаджимусом. Мы были не одни, а вместе... И пошли в село все вместе, потому что в селе родилась вечность. Русские казаки и русские гвардейцы покинули, кто вчера, кто позавчера, сёла России, сёла умирающие и мёртвые. Они пришли вне вечности и бродят как неприкаянные. Как кочевники когда-то, грабители жизней. И нажитого другими. Но они вне вечности. Придёт день, и память о них останется лишь в легендах старого Днестра.
Источник: Цара, № —, 21 апреля 1992, стр. 1, колонки —.
