Думаешь, Днестру легко?
Ведь он теперь меж двух огней, один на одном берегу, другой на другом, и огни эти бросаются друг на друга и сшибаются грудь в грудь, сплетаются, взмывают вверх, схватившись не на жизнь, а на смерть, и схватка эта длится день, ночь, два дня, две ночи, неделю, две, месяц, два, три — откуда ж ему быть легко, Днестру? Ведь он, как бы сказать, привык течь спокойно по своим долинам и меж своих холмов, такой уж у него нрав — любит он покой, тишину. Когда был молод, совсем ещё молоденький, ну, полетал и он, порывался и он, пошумел, но не очень — столько, сколько ему понадобилось, чтобы проложить и себе дорогу по лицу этой земли, чтобы показать, что и он достоин имени, которое ему дано было носить. И если довелось ему простелить дорогу по холмистой земле и если встретились ему на пути углы лесов, спины холмов, груди скал, то леса он легко обогнул, чтобы иметь их на берегу, холмы рассёк прямо надвое, чтобы люди видели его удаль, а со скалами бился жестоко сто, двести, триста, много сотен лет и, пока не обнажил их на солнце до самого низа, до подошвы, не унялся (чтобы люди видели, что, как бы крепки они ни были, а всё же можно их перемолоть, перемыть и даже сдвинуть с места, скалы эти), потом подмигнул, свернул и пошёл дальше, будто сказал: «Ну, пошутил и я». То есть пошутил, будто хотел сдвинуть скалу с места. Правда, некоторые он сильно порушил, некоторые скалы, но больше, чем мог, не сделал, потому что, ну, скалы те были гораздо старше и, значит, крепче его (остались они там, скалы, ещё с давних, очень давних пор, когда Днестра и на свете не было, а если и был, то ручейком, как стекающая с застрехи вода, по сравнению с морем, и были те скалы основанием и подошвой моря, море играло на них кто знает сколько тысяч лет, на скалах тех, и сделало их твёрдыми, хорошо утрамбовало), и раз уж скалы были крепкие, рассудил Днестр, что лучше уж здесь взять чуток вправо, там чуток влево, сделать излучину, сделать поворот и идти дальше своей дорогой. А дорога его сверху, от самых высоких гор, где он испокон веку держал свою прохладу (именно держал, потому что, когда приходило лето и начиналась большая жара, он разом кричал, чтобы ему прислали немножко прохлады, и тотчас по его велению просыпались снега на гребнях, в расселинах старых гор, и такая шла прохлада, что оживал весь этот край), и до самого низа, до устья, почти у широкого моря, была его дорога извилистой, очень извилистой, так что кто глядел на него сверху, говорил: «Эх, какая озорная вода — гляди, как резвится, словно барашек, — то туда, то сюда»...) Но видишь ли, тот, кто так говорил, был прав лишь наполовину. А именно: таким был наш Днестр когда-то, в юности своей, когда пришлось ему прокладывать себе дорогу по лицу земли, тогда он был буйным и непоседливым, а позднее, когда вместе с его водами утекли и тысячи лет, он утих, стал степеннее, сдержаннее. Нет, не как старик, а как человек в летах, который видел и знает столько, сколько не знают всякие другие речушки и ручейки, которые то появляются и бегут к нему, шумные, то снова исчезают, и неизвестно даже, куда исчезли и зачем появлялись, тогда как он, Днестр, остаётся продолжать свой путь по этой холмистой земле, плодородной и щедрой, какой не найдёшь другой на свете, остаётся бережно огибать зелёные углы лесов и садов, проходить меж холмов, рассечённых им, и легко ударяться в подошвы бело-жёлтых скал, — идти к своей вечной матери Морю.
Потемнел лицом Днестр.
Да и как ему не потемнеть, не опечалиться и не нахмуриться, если с давних-давних пор, бог весть с каких далёких времён, затерянных в забвении (он их хорошо помнит, потому что столько, сколько знает он, не знает никто, столько, сколько видела его вода, никто не видел, и если бы он взялся рассказывать и поведать хоть тысячную долю того, что видел и знает, пришлось бы слушать не одну человеческую жизнь, а примерно столько человеческих жизней, сколько их сменилось на его берегах и над его волнами от начала начал, когда отразилось первое бородатое лицо в его зеркале и склонилось в удивлении посмотреть, кто там на дне, и ударило рукой, и вытащило себя самого, но разбитым, щепками, и до лесов ног быстрых низкорослых коней, что прошли, от белых птиц, что пролетали дважды в год стаями или клиньями высоко в вышине, и до этих чёрных железных ворон, которые гудят и грохочут днём и ночью, неся смерть, одни на восток, другие на запад), с тех стародавних времён привык Днестр, добравшись до этой ровной равнины, течь вольно, плавно, никем не стеснённый, радоваться зелени леса, садов, двум белым сёлам — одному на одном берегу, другому на другом, — быть свидетелем весёлых свадеб, что переправлялись через его воду, — то ли парень из села справа крал девушку из села слева, то ли девушка из села слева убегала за парнем из села справа, то ли зимой переходили по его льду колядующие, чтобы поздравить родню в другом селе, и, переходя, поздравляли и его, и было веселье и великая радость, а когда приходила весна и лето, звучали песни любви, тоски и печали и звучал смех девушек с большими глазами и лицами, спрятанными в уголки белых платков.
Сильно опечален Днестр...
Как не печалиться, если великая беда и пожарище обрушились на него, и хоть столько он выстрадал, но такого, как сейчас, не помнит, чтобы видел когда-нибудь. Порой, когда два огня с двух берегов сцепляются в схватке и сшибаются грудь в грудь, не на жизнь, а на смерть, и взмывают вверх, огни, а потом снова падают, тогда загорается и его вода, вода Днестра, и начинает гореть и она. И горит пламенем, но не жёлтое это пламя, а красное, потому что это кровь, кровь человеческая... И кровь эта растекается по его телу, по телу Днестра, и ему больно, сильно жжёт. Гонит Днестр быстро ту кровь вниз и несёт её скорее к морю, чтобы смыть её с себя и снова почувствовать себя чистым, каким был, но не может: идёт следом другая, другая кровь, кровь человеческая...
Взбунтовался Днестр!
Закричал бы Днестр: что вы делаете, люди? Зачем режете друг друга? Зачем проливаете столько крови? Зачем даёте бушевать этому огню, который жжёт и палит меня — и меня, и сады, посаженные вашими дедами-прадедами, и прохладные леса, и виноградники, которые должны плодоносить, — зачем вы их жжёте? Крикнул бы Днестр: где мои загорелые детишки, которые летом должны прибегать гурьбой, шумные, купаться, освежаться в моей воде? Где ваши дети, люди? Что вы с ними сделали? Прогнали? Загнали в норы, в землю, как крыс, а сами деретесь, потому что не можете поделить мир? Не можете поделить блага мира? Но как же вы их поделите, если вы их уничтожаете, эти блага, жжёте, крушите, вместо того чтобы трудиться и собирать их, эти блага? Что вы делаете, люди? Опомнитесь, люди... Так кричал бы Днестр. Но молчит Днестр. Только темнеет лицом, темнеет и молчит. Знает он, Днестр, что, взбунтуйся он, даже если бы кричал и ревел так, люди всё равно не услышали бы его. Потому и молчит Днестр, молчит и вздыхает в своих глубинах, в своих пучинах...
Источник: Молдова Суверанэ, № —, 12 октября 1991, стр. 4, колонки —.
