24 мая, 11 часов. В селе Кочиеры гнетущая атмосфера. На лицах встречных читаешь тревогу и беспокойство. Дома, когда-то полные жизни, теперь частью брошены и разрушены. Мать Евдокия в трауре вытирает слёзы, с достоинством распрямляет спину и говорит мне: «Сынок, эти хуже фашистов, они без Бога и без совести». Вхожу в дом. У иконы льняное полотенце и зажжённая лампадка. Узнаю, что ей некуда уехать, что стреляют всю ночь, что ракеты и бомбы падают по всему селу. Разрушены школа, аптека и другие общественные здания. Дом соседа повреждён. Крыша пробита, на фасаде виден чёрный язык пожарной копоти. Постель перевёрнута. На столе остатки ужина. Большое пятно крови на полу. Мать Евдокия дополняет драматическую картину увиденного: «Хозяин дома погиб, не думаю, что кто-нибудь из его семьи знает. Они бежали неизвестно куда». Воет собака, пробуждая во мне чувство душевного смятения.
Спрашиваю одного добровольца о дяде Тудоре. Он ведёт меня к нему. Обнимаемся. Ребята собираются вокруг нас. «Если бы ты был здесь этой ночью, увидел бы ад своими глазами, — говорит мне Михай. — Гвардейцы стреляли всю ночь из всего имеющегося оружия. Много раненых, много разрушенных домов. Село Коржово в полной мере ощутило их ярость. Мы выстояли. Отступили из домов, которые горели. На нас рушились горящие балки».
Иду с дядей Тудором на первую, самую передовую позицию защитников. Погода холодная и неприветливая. Защитники задумчиво курят. Высказывают свои мысли вслух: «Много ошибок со стороны руководства», «Примирение было проведено в пользу сепаратистов», «Если мы занимали позиции противника, нам давали приказ отступить». Один доброволец добавляет: «Нам считают патроны. У нас есть убитые ребята». Дядя Тудор затягивается сигаретой и говорит мне: «Их снаряжают русские. Пора бы вступить в дело и нашей армии». Спрашиваю у одного офицера полиции, что он думает о референдуме. «Референдум — это нелепость, он не имеет силы в оккупированной стране. Война здесь — геноцид против нашего народа».
Смотрю в оптический прицел винтовки на позицию противника. За ней я чувствую направленные на нас глаза. Знаю, что скоро они атакуют под покровом темноты. Дядя Тудор говорит мне, что ребята полны решимости не уступать, каким бы мрачным ни было для них будущее. Он провожает меня к машине, которая едет в Старую Маловату. Обратная дорога печальна, как надвигающаяся ночь. Водитель говорит мне, что ранено больше 9 человек и что Новая Маловата сейчас — мишень для обстрелов ракетами «Алазань» и миномётами. В ночь с 23 на 24 мая их атаки длились два часа подряд. Атаки были отбиты, противник потерял танк и две бронемашины.
У причала в Старой Маловате прощаюсь с ним. На пароме много беженцев. Вижу женщин в трауре и заплаканных детей. От Марии М. С. узнаю следующее: «Наше горе не знает границ, слёзы у нас на щеках не высыхают, дома у нас разрушены, мужья убиты». Ко мне подходит Серёжа. Он ученик 5-го класса: «Папа погиб, школу нашу разрушили, мы уезжаем и не знаем куда».
Источник: Молдова Суверанэ, № —, 27 мая 1992, стр. 3, колонки —.
