I
Это слова Олега Григорьевича Ткаченко, молодого старшего лейтенанта Министерства внутренних дел Молдовы, который сопровождает меня в Кошницу. Мчимся по ровному шоссе, обрамлённому садами и полями, обезумевшими от зелени. Олег рассказывает, как в марте вырвался из тисков гвардейцев. Он отпросился в министерстве. Должен был встретиться со своим другом, лейтенантом Игорем Илащуком (из того же министерства), тираспольчанином, и с его приятелем, чтобы поехать на крестины в Тигину. Их взяли как кур во щи и избили, как «только милиция и гвардейцы умеют бить». Посадили в карцер, потом вывели, разделили и завязали глаза... По траве под ногами Олег догадался, что находится в поле... И гвардейцы начали делать из него мишень. Стреляли всё ближе и ближе, к самому носку ботинка или в нескольких сантиметрах от макушки. Стреляли... А Олег думал только о двух дочурках, одна только пошла в первый класс, о жене и о том, как нелепо умереть вот так, по-глупому, никого и ничего не защитив и не имея возможности защититься...
Вижу, что водитель, почти ветеран баранки, г-н Ион Булат, сбавляет скорость, не преминув бросить несколько острых слов, которые врезались мне в слух: «Эх, Господи, люди здесь гибнут, их мучают, поля на линии фронта остаются необработанными, а политики дерутся за то, как поделить кошелёк!» И не успевает он договорить, как нас окружают молодые военные — проверяют и перепроверяют документы. Это понятно. Мы в Вадул-луй-Водэ, у въезда на мост через Днестр. Узнаю, что без разрешения подполковника Иона Додону дальше нельзя. Это солидный мужчина средних лет, слегка хмурый, слегка подозрительный. Ему не до уступок: «Что вам делать в Кошнице? Это рискованно. Слева вот, в сёлах Пырыта, Кошница, Погребя, Дороцкая, здесь, в Вадул-луй-Водэ, там, в Старых Дубоссарах... людей ночь за ночью ужасают залпы орудий, грохот. Днём тоже нет-нет да прилетит пуля, несмотря на все переговоры... Зачем рисковать?»
«Что вы думаете, господин полковник, о согласительных комиссиях?» — пытаюсь я его смягчить. «А что думать, кроме того, что сепаратистам дают время на подготовку?!.. Напрасно, например, военные командиры договариваются о прекращении огня. Не могут договориться политики».
Пользуюсь тем, что к нему подошёл тёзка, и беседую с другими ребятами, охраняющими мост. Сержант Ион Тихон не может забыть гибели Саши Доники. Ему выстрелили в голову и сожгли... Добровольцы Ион Корлэтяну и Василе Кугуряну потрясены бегством сельчан: «Бегут люди от страха. Пришли из Кошницы к нам, в Хынчешты, — сказал Василе. — Я знал одну женщину. У неё убили ребёнка, другой был ранен и лежал в больнице, угол дома рухнул от взрывов. Пришла с внуком и с коровой на верёвке...» — «Вот так, — вмешался Ион Корлэтяну. — Люди скитаются, а мы сводим счёты с врагами. С теми, с кем ещё вчера были братьями».
Ион прошёл афганскую школу и говорит мне, что среди сепаратистов тоже есть закалённые в этой школе, и они друг друга знают. «Как же так, — говорю я, — вы вместе страдали в Афганистане, а теперь убиваете друг друга?» Ответ его не допускает возражений: «Там мы действительно были братьями. Но я сейчас не с братьями счёты свожу, я свожу счёты с врагами».
Тем временем Олег, красивый и элегантный Олег из Министерства внутренних дел, уговаривает полковника пропустить нас. Переезжаем мост, петляя вокруг огромной дыры в арматуре, через которую бетон обрушился в Днестр. «Был заминирован, — говорит мне Олег. — Если бы и этот мост взорвали, кто знает, что бы было...»
Впереди и позади нашей машины идут только военные машины. Странная тишина, и только актёры или сумасшедшие могут безмятежно заявить, что, приехав в эти места, у них не бегут мурашки по коже... Въезжаем в Кошницу.
II
По эшелонированной бронетехнике, по множеству военных, по строгости проверок догадываюсь, что мы добрались до штаба в Кошнице. До командира нас проверяют несколько хмурых и серьёзных молодых людей. Наконец поднимаемся. Олег идёт впереди. Как раз успеваю прочесть надписи русскими буквами: «Распорядок дня».
Полковник Михай Мэмэлигэ и его заместитель подполковник Михай Павел изучают, как я полагаю, оперативную карту. Уделяют мне по-военному несколько минут. Потому что вскоре у них встреча с командирами сепаратистов... Говорю, что хочу поехать с ними. Саркастическая улыбка командира возвращает меня к действительности. Прошлой ночью и особенно позапрошлой Кошница подверглась артиллерийскому обстрелу. Били ракетами «Алазань», стреляли из пушек. Стреляли и по штабу... Женщины и дети снова подались куда глаза глядят. И, Бог велик, противник, как говорит командир, состоит из людей этой же страны — молдаван, и русских, и украинцев... И всё, что разрушается по обе стороны Днестра, принадлежит стране... Каждый день здесь — горькое воспоминание, заключаю я из слов двух собеседников. Старшину Сотниченко несколько месяцев назад хоронили под канонадой. Стреляли по гробу. Стреляли по кладбищу... Старшину Валентина Пуриче схватили гвардейцы и зверски замучили. На коже лба ему вырезали ножом красную звезду. На руке тем же инструментом написали: «Привет от гвардейцев». «Здесь наш Афганистан, страшнее самого Афганистана», — говорит заместитель. «Весь конфликт — жуткая диверсия, — добавил командир. — Когда мы договариваемся с командирами противника, на следующий день их меняют»... В нескольких сотнях метров, за холмом, — передовая, в открытом поле.
III
Странная тишина. Высокие окопы пропитаны водой. На ботинках следы грязи. Андрей Колца, командир отделения вместо погибшего 19 апреля, приносит с линии смерти тревогу и бессонницу. 60 мин, выпущенных по передовой, разворотили и изувечили персиковый сад... Прошу его отвести меня за холм. «Пойдёмте, госпожа! — говорит он. — Кому суждено умереть от пули, тот не утонет». Мой спутник Олег останавливает этот порыв по-русски, а затем дружелюбно обращается ко мне: «На время переговоров между командирами ходить на передовую запрещено».
Я упустила уникальную возможность стать названием улицы в Кишинёве или где-нибудь ещё, говорю я себе, срезая путь по холму, и мы въезжаем в село.
IV
Кроме нескольких местных жителей, всё кажется пустынным. Пытаюсь поговорить с двумя семидесятилетними старушками. Они сбивают меня с толку трудноразличимой смесью русского и румынского. Нет, имён своих называть не хотят. Зачем называть?!.. Чтобы тот узнал?..
Страх, навязчивый страх, цензура рта и души наложили печать на людей. Одна из них соизволяет в конце концов сказать, что её зовут Валя, что она живёт со страхом за пазухой, что дети её сбежали из дома куда-то в другое место (и это секрет)... Что и она уезжала, но вернулась, потому что некому стеречь двор.
И ночь за ночью мечутся окна, и дома стонут суставами, когда стреляют из пушек, из «Алазаней»...
У одних ворот украинец Олег Сильвестру — он не боится — говорит, что приехал «в гости» к сестре и теперь не может вернуться. И не понимает, как раньше все ладили и почему теперь не ладят. Рядом с ним на скамейке старый и трагический молдаванин Федя Акдамовский, кажется, извечно погружённый в раздумья. Он беспокоится о судьбе троих детей, работающих на консервном заводе, беспокоится о судьбе своей старой матери — ей 90 лет, и она парализована, — о черешнях, которые гниют несобранными. Кто их соберёт?
За школой упавшие бомбы оставили в качестве свидетельства ямы, разверстые, как ад. Кошница живёт в ужасе и терроре. Хоть бы наступила тишина и вернулись дети собирать черешню...
V
Возвращаемся в Кишинёв. Гнетущая тишина. Не замечаю, как летит время. На мосту через Днестр издалека замечаю толпу женщин. Что, Господи, они здесь делают, спрашиваю я себя? И прошу спутников остановить машину. Наугад обращаюсь к одной из них: «Что вы делаете на мосту?» Она поворачивается ко мне спиной, сказав что-то по-русски. Другая, помоложе, оказывается сговорчивее. Так я узнаю, что они приехали из Шолданешт, за 150 километров, к своим мужьям-добровольцам. 18 жён. У некоторых слёзы на глазах, и не знаю, не капали ли они на корзины с едой... Анжела Андреску, мать двоих детей, 4 и 2 лет, приехала аж из Салчи к своему Коле, который охраняет мост... Сергей Маноле, доброволец, почернел от огорчения. К нему никто не приехал. Водитель, который вёз жён, по имени Виталий Кичук (здесь 400 добровольцев только из Шолданештского района), успокаивает его: «Родила тебе жена красавца-сына, Сергей. Пусть живёт! Потому и не смогла приехать!»
Под нами извивается сизый Днестр, и, как сказал Олег, когда здесь не стреляют, жутко странно...
Источник: Молдова Суверанэ, № 77 (17947), 9 июня 1992, стр. 5, колонки —.
