Вот уже почти месяц, как мы здесь, в гостинице «Молдова», как сбежали из дома, бросив всё на волю Божью. Я уже приготовила себе смертное, ведь мне уже исполнилось 80 лет, и не знаю, что найду дома. Не знаю, доведётся ли мне вернуться в своё гнездо. Я приехала сюда с тремя дочерьми, которые живут со мной в селе, и с четвёртой из Пырыты, где она замужем. У всех свои дети, всего 14, а Илеана, та, что из Пырыты, вот-вот должна родить шестого ребёнка. Что будет дальше, не знаю.
Мы хотим одного: чтобы был мир, чтобы мы вернулись в свои дома, туда, где у нас было всё, чтобы нам дали работать на земле, ведь на дворе весна, и что мы будем есть в будущем году, если не посадим сейчас в землю семена для нового урожая. Вот сидим здесь без дела и не находим места рукам, которые привыкли работать, а не сидеть без дела. Сердце горит, сколько всего мы бы сейчас сделали дома, накануне Пасхи, а мы никак не можем подойти к селу.
Эти дочери из Кошницы оставляют детей на меня и Илеану и днём ездят в село, делают кое-что наспех, потому что мы не хотим сидеть у кого-то на шее, чтобы нас кормили. Одна из дочерей, Евгения, доярка, бегает даже на ферму доить коров, потому что с малых лет там работала и ей жалко тех животных. Так и ходит — под пулями. Вечером возвращаются в Кишинёв, потому что боятся оставаться в селе на ночь. Мужчины остались там. Днём, может, что-то и работают, а ночью охраняют село, потому что у них дети и надо защищать эту землю — в другом месте им деваться некуда.
Господи, столько горя я хлебнула, столько наплакалась, что спрашиваю себя: кому и какое зло мы сделали, что должны терпеть такие муки? Больше всего мне жалко этих детей, потому что я спрашиваю себя: что они видели в своей короткой жизни, что их ждёт дальше? О себе я не беспокоюсь, я своё прожила и свой хлеб съела, хороший или плохой, какой был. Только хотела бы умереть дома, как христианка, быть похороненной в селе, где жила, рядом с родными, которые у меня были. Чтобы проводили меня в последний путь все восемь детей, которых я вырастила и поставила на ноги, ведь так по-людски, так от Бога заведено, а я не знаю, где может застать меня последний час.
Господи, Господи, сколько же ещё выпадет на долю этой земли, ведь сколько я себя помню — одно горе. Я прошл[а] через все бедствия, какие был[и], и вот теперь, на старости лет, [н]ехристи не дают мне жить [в] своём доме и ждать, когд[а] Всевышний призовёт меня [в] своё царство. У нас нет претензий к тем, кто принял нас здес[ь]: кормят нас, кры[шу] над головой да[ли], но всё же — хотим домой, [в] своё гнездо, к своей бедности, хотим, чтобы был мир, чтобы н[е] убивали людей, ведь ох как велико горе, когда умираешь н[е] своей смертью.
Источник: Вяца Сатулуй, № —, 22 апреля 1992, стр. 2, колонки —.
