PPresa 90-92Газетный архивНазад к 13 июня 1992
Поиск по архиву⌘K
Молдова Суверанэ№ 80 (17950) · Стр. 3 · Колонки —

Сообщить о проблеме

О статье «Трагический поэт»

Что вы хотите сделать?

Трагический поэт

От Михай ЧимпойРубрика Эминесциана

Машинный перевод с румынского · Показать оригинал

Текст статьи

Говорили, что у поэта нет пр[е]дназначения мечтать и тол[ко]вать смысл снов. Он [—] по определению человек мечтаю[щ]ий. То, что от него требуют [бы]ть и провидцем, лишь […] органически продлевает его качество мечтателя.

Мечтая, он видит действительность [в] более сладких «иконах», в прекрасных, сверкающих или даже фантастических образах, которые смягчают печаль, чувство, что всё преходяще и подчинено законам судьбы. Во всяком случае, как говорил Ницше, эта «божественная комедия» Жизни со всем её адом не предстаёт в его глазах лишь игрой теней: он сам актёр на сцене мира, живёт и страдает на ней. Трепет трагизма проникает в само ощущение иллюзорности. Волей-неволей поэт открывает с внутренней тревогой, тревогой метафизической природы, тот узел противоречивого в вещах, который и есть трагический узел.

Эминеску особенно глубоко переживает открытие этого последнего разумного основания мира, проецируя мотив жизни как сна в интенсивно онтологически окрашенное видение: «Как сон вечной ночи — жизнь целого мира». У нашего поэта очень часты подобные проникновения до «ядра мира», в котором обитает противоречивое, то есть где бытие собрано в единый клубок противоположностей, которые провоцируют друг друга и находятся в напряжении. Они складываются в структурирующий принцип его вселенной.

Человек Эминеску — по преимуществу человек трагический.

Ведь трагизм — не что иное, как сознание существования вселенского порядка под знаком судьбы и пределов, которые встают на пути самореализации человека. Перед ним, прилагающим отчаянные усилия к познанию, мир закрывает свои смыслы, шифрует, кодирует их. У Эминеску мир принимает, таким образом, форму «печальной и запутанной книги». Тот, кто склоняется над её тёмными страницами, больше зашифровывает её, чем расшифровывает. Так между поэтом и миром разверзается великая пропасть, ибо её последний образ ищут с пылким витализмом, с настоящей жаждой Абсолюта.

Трагизм усиливается открытием ужаса времени, который вносит холодный трепет небытия. «Ибо Смерть есть время, есть Время. И это видение отбросит свою тень на дух Эминеску и его поэзию», — уточняет Роза дель Конте. Время актуализирует в поэтическом сознании фактор становления, порождающий тревоги и меланхолию между «быстрым мгновением, что нам дано» и вечностью как бесконечной длительностью. Космическое время, в котором живёт «бессмертный и холодный» Гиперион, постепенно провоцирует и усиливает экзистенциальную драму Эминеску, порождая опустошительный элегический поток, который кубинский критик Сальвадор Буэно считает несравненным по силе в европейском контексте.

Навязанная традицией схема, по которой Эминеску будто бы «пессимист», разбивается самим присутствием этого трагического человека в поэзии Эминеску. «Трагический художник не пессимист, он говорит «да» всему проблематичному и ужасному...» Это ценное уточнение Ницше помогает нам лучше понять подлинную суть мировидения автора «Лучафэрула».

Сегодняшняя перспектива, освобождённая от остатков старого менталитета, даёт нам образ человека Эминеску, который не погружается во тьму неведения, озаряемую лишь некими гностическими откровениями, и — тем более — не сливается мистически с буддийской нирваной (в которой совершает инициатическое возрождение): это трагический человек, постоянно преодолевающий пределы, постоянно отдаляющийся от «тесного круга» и устремлённый в бесконечность. Он ведёт прерывистый диалог с Абсолютом. А главное онтологическое препятствие — время — он преодолеет, обретя изначальное, сакральное время, проистекающее из него самого. Культ естественного, органического человека, возвращённого из сакрального пространства, поможет ему непрерывно жить вневременным временем, временем Гипериона. Героический акцент, подмеченный Розой дель Конте, дополняет образ трагического человека Эминеску — человека замкнутостей, которые размыкаются, восходящего порыва, который никогда не прерывается, ибо возобновляется бесконечно.

Всё творчество Эминеску проецирует единое видение sub specie totus mundi, поддерживаемое ненасытной жаждой абсолюта, которой пределы (и сознание их существования как таковых) ничем не вредят. Трагическое питает эту неодолимость в существе Эминеску, не ограниченную экзистенциальными порогами, открытыми с самого начала: «всё — ничто», «как мимолётная добыча вечной смерти», «И много страданий, немного отрад», «чем пресный сон — уж лучше ничто», — вот череда сентенций из «Mortua est!».

«Никогда не поймёшь поэзию Эминеску, если не уловишь в ней героического акцента, всё более далёкого от судорожного романтического титанизма — от сатанинского бунта» («Эминеску, или Об Абсолюте», Клуж, 1989, с. 132).

Это акцент, далёкий как от пассивного буддийского героизма, так и от активного героизма романтического титанизма байроновского или гюговского толка: это героический акцент трагического человека, постоянно устремлённого в Абсолют.

Эминеску будет часто говорить о феноменологической череде, о словно заранее предопределённом порядке, о theatrum mundi автоматизированных движений теней иллюзии, преходящего и тщеты (это хорошо известный образ из «Глоссы»). Но никогда его восходящее приключение не ослабевает в интенсивности. Трагический узел у Эминеску — не абстракция, а очаг страстного переживания под знаком неизменной преемственности восхождения к бесконечности.

Трагический человек Эминеску — это человек цельный, собирающий в «трагический узел» своего существа и современную метафизическую тревогу, и стоическую атараксию, и буддийскую безмятежность, и архетипические образцы, открытые в коллективном бессознательном его существа (он часто отождествляет себя с Децебалом, со Штефаном чел Маре, с Замолксисом, создавая себе сакральный ореол «юного воеводы»).

Экзистенциальная драма нашего поэта разворачивается в поле ценностей, ибо, как уточнял Макс Шелер, трагическое движется в сфере ценностных отношений, а не в механических системах: лишь там, где есть высокое и низкое, благородное и пошлое, мы можем встретить нечто вроде трагических событий.

Эминеску в этом смысле — поэт аксиологической природы: ценностное (сакральное) — подлинная axis mundi, высший принцип иерархической организации мира. Можно было бы сказать тавтологически, что лишь ценности придают ценность сущему, дают ему реальность и смысл.

Такие значимые проекции происходят по ту сторону «слепой череды времени и вещей мира», по ту сторону «слепого случая без смысла и цели», которые кажутся проводниками времени.

Ту же ценностную восходящесть Эминеску обеспечивает — по ту сторону «тесного круга» земных страстей — в любви. «Святое очарование», пронизывающее существо, «языческая» основа, оставленная «отцами отцов», выражают Небо любви, всегда высокое и благородное и огражденное от пошлого и низкого, огражденное, разумеется, и от смерти, которая органически проникает в столь сложный «трагический узел» любви-тоски.

В этом чувстве, как и во всех восходящих страстях Эминеску, — всё (хайдеггеровское) зрелище бытия, в котором воля (страх) к чему-то определённому переходит, как заметил Нойка, в волю (страх) к ничему определённому. Трагический человек Эминеску в полной мере проживает этот диалектический переход.

Источник: Молдова Суверанэ, № 80 (17950), 13 июня 1992, стр. 3, колонки —.

Отправить правку

0 правок к «Трагический поэт». Редактор проверит их до того, как они появятся на сайте.

Напишем, когда правку проверят.

Эта статья · с.3