Сквозь шквалы дождя, лужи, спуски и подъёмы, оставив позади свинцовое небо Орхея, подобно болиду, машина, в которой я находился, всё ближе подходила к левому берегу Днестра — туда, где, как я подозревал, свет сражается с тьмой, а жизнь — со смертью.
Около 19 часов, когда я пытался подойти к пристани, короткий и решительный окрик бойцов охраны вернул меня к действительности, показав, что я уже вошёл в зону вооружённых столкновений, что подтверждали и всё более частые очереди и грохот пушек, ракетных установок, а также автоматического оружия.
Ребята из охраны, полицейские и добровольцы, поначалу осторожные и подозрительные — не имеют ли они дело с каким-нибудь матёрым шпионом, нарочно посланным врагами пакостить, — убедившись, что я везу пожертвования гуманитарной помощи, стали дружелюбными и разговорчивыми.
Примерно ещё через 30 мин. я ступал на западный берег Днестра, где сутолока вечерней смены, напряжённые, но и решительные выражения лиц большинства возвращавшихся с линии фронта подчёркивали атмосферу, свойственную настоящему военному положению.
Быстро и со всей серьёзностью те, к кому я обращался, отвечали на мои вопросы о ходе оборонительных боёв или об ужасах и зверствах, совершённых смирновскими преступниками.
Хотя большинство из них были настоящими мужчинами, закалёнными и опытными в бою, нередко среди них явно попадались юноши, чей возраст не превышал 17—18 лет.
— А тебя что заставило вступить в ряды добровольцев? — спрашиваю одного из них.
— Это наша земля, доставшаяся от предков, и мы обязаны её защищать и ни в коем случае не отдавать на поругание пришельцам.
Широкоплечий мужчина с гайдуцкой бородой, подойдя, начал рассказывать: — Знаете, сударь... я из Дубоссар, дом мой сначала разграбили, а потом разрушили. А о судьбе семьи до сих пор ничего не знаю.
В другом месте юноша, прислонившись к брустверу из мешков с песком, с автоматом Калашникова на плече, устремив потерянный взгляд к мутному горизонту Днестра, на пороге вечера словно шептал тайную молитву... — Что с этим парнем? — спрашиваю я, обращаясь к стоящим вокруг.
— Да... обоих его старших братьев убили сепаратисты, а он сам настаивает, чтобы его оставили воевать на передовой.
Потрясённый трагедией, подхожу и прошу разрешения сфотографировать его, чтобы прислать ему «на память» снимок момента в тех обстоятельствах, в которых он находился.
Он сразу отказал, добавив: «Сейчас не время и не повод для такого... Не до этого мне сейчас!»
Воспользовавшись обстоятельствами, после очередного «галопа» раскалённого мотора, мне удалось застать передачу ночных смен на передовую по подразделениям и взводам. С первых же минут я без всяких исключений понял, что здесь царит образцовая дисциплина, а на лицах ребят читались решимость и оптимизм.
Я спросил командиров, разрешат ли мне сделать несколько кадров хотя бы для «летописи». Мне разрешили, но с условием: «не выдавайте нас врагу, как это сделали те, из «Месажера»!» Когда я выразил недоумение, мне ответили, что во многих случаях смирновские преступники использовали некоторые телекадры, чтобы жестоко мстить тем, кто по праву защищает родную землю, язык и обычаи предков.
С наступлением тьмы грохот и небо всё сильнее сотрясались от оглушительного рёва, развязанного исчадиями ада. При тусклом свете самодельной коптилки из консервной банки офицеры готовили оборону и ночные манёвры, а сквозь стену, разрушенную снарядами, лёгкий ветерок напоминал мне, что около 23 июня 1940 года жаждущее крови ископаемое большевизма готовилось ринуться через Днестр на одинокую и беспомощную Румынию, отданную на растерзание имперской алчности величайших преступников в истории — Гитлера и Сталина.
Поздно ночью, вырвавшись из смертоносной «дискотеки», которую с ухмылками обрушивали на молдавские позиции слуги Сатаны, после переправы через Днестр на быстроходном катере, у сходней пристани на правом берегу две девочки, обнимая отца через дверцу машины, со слезами умоляли его поехать навсегда, с победой и как можно скорее вместе в родовой дом в Дубоссарах... Слёзы отца, на шее которого висел автомат, не позволили мне разобрать тот ответ, проскользнувший сквозь седую бороду бойца — тысячелетнего наследника древней земли миоритического Приднестровья.
И тогда я, естественно, задал себе вопрос: — Какое же удовлетворение или выгоду могли бы получить американцы, снова тайно жертвуя свободой и законными правами Молдовы?! Несомненно, что, подобно Гитлеру и Сталину, Буш и Ельцин могли бы через десятилетия держать ответ перед историей в случае гнусной сделки, подобной мюнхенской, ялтинской или потсдамской.
21 июня 1992 года
Источник: Цара, № —, 7 июля 1992, стр. 7, колонки —.
