Николае Сулак, звезда первой величины на небосводе нашей народной песни, всегда поражал меня и своей манерой петь, и тем, как он толкует общественно-политические явления, как судит и смотрит на повседневность сквозь особую призму. Натура мудрая и насмешливая, он умеет высмеять определённые пороки, ловко вылущивает неожиданные истины, ситуации, которые на первый взгляд кажутся лишёнными смысла и значения.
На днях я зашёл к нему и поздравил с днём рождения. И слово за слово сложился диалог, который следует ниже. Не без того, чтобы сначала поздравить его и от вас, пожелав ему многих лет, вдохновения и красивых песен, которых так ждут повсюду. Ждут, потому что люди и слышать не хотят, что Николае Сулак на пенсии.
— После выхода предыдущего интервью некоторые «патриоты» меня отчитали: мол, Сулак поддерживал коммунистическую партию и по разным поводам говорил о каких-то заслугах Лучинского, Еремея, Тинтюка, Бобора и др.
— Им надо было сказать, что если бы Сулак её поддерживал, то партию не ликвидировали бы так быстро... Я, собственно, поддерживал людей, которые даже в самые тяжёлые моменты, во времена «красной чумы», умели по-человечески говорить с артистами и писателями, и благодаря им народное искусство достигло определённых высот. Если хочешь знать, в народной песне сохранилась та сила, которая вырвалась наружу во время нашей общей борьбы за государственный язык, латинскую графику и триколор. Если бы не народная песня, мы были бы немы. Это говорю вам я, который 30 лет при самом диком и жестоком режиме старался сохранить живым пламя молдавской песни.
— Эти слова распространились потому, что вы были доверенным лицом Еремея.
— Тогда господин Еремей был и за язык, и за латинскую графику.
— Был, а теперь уже не за?..
— Он и сейчас не отрёкся, будь уверен. Как бы то ни было, где бы сегодня ни был Еремей — сторожем на птичнике, безработным, — где бы я его ни встретил, на прогулке, на рыбалке, я поздоровался бы с ним и пожал ему руку, потому что в 70-м, когда я больше года оставался без работы, он, только что приехавший из Хынчешт, первым делом пригласил меня и поговорил со мной. И через три дня, убедив и Бодюла, появился ансамбль «Лэутарий», который и сегодня пользуется авторитетом и популярностью... Скажем, что он сделал это с определённой целью, сделал, рассчитывая на влияние артистов на зрителей.
— В таком случае он мог бы создать агитбригаду, а не...
— Как бы то ни было, вот прошло шесть лет перестройки, а не нашлось никого, кто бы «спекульнул» и создал новый народный оркестр масштаба «Лэутарий».
Что касается истории с доверенным лицом Еремея, должен тебе сказать, что я был не единственным. Их было несколько. Не хочу их называть, но меня удивляет, что склоняют только меня.
— Вы играли главную роль. Дело в вашей популярности.
— Не знаю. Могу сказать тебе лишь одно: меня так «ласкала» партия, чтобы ответить и «патриотам», что долгое время я даже не мог выехать за границу. Что думали номенклатурщики? «Выпусти Сулака за границу — и он не вернётся, а мы останемся без постов». То есть меня держали дома от слишком большой любви ко мне.
— Опять же после того интервью кто-то из одной парламентской комиссии сказал, что готов дать тебе отповедь.
— И где отповедь?
— Не принёс.
— И не принесёт. Это я тот, у кого есть отповедь, и многих я мог бы обвинить в том, что они хорошо жили при партии, терроризировали меня и... Эти, господин Олэреску, вовремя вступили в партию, вовремя вынесли иконы, вовремя закрыли церкви, вовремя вышли из партии, вовремя начали креститься, вовремя получили новые посты и тоже вовремя нашли себе новых врагов. Опять Сулак — враг старый и испытанный... И если бы, не дай Бог, путч удался, нашёлся бы кто-нибудь, кто бы заныл: мы не хотели выходить из партии, но говорил Сулак, а люди, понимаешь, его слушают...
— А что вы думаете о путче?
— Это была несерьёзная штука. Это была шутка.
— Шутка что-то затягивалась.
— Слушай, о чём думали эти маразматики? Горбачёв на отдыхе, и надо что-то делать. Народ возмущён и... Но их напугала реакция людей, а то они заставили бы, надавили бы и на Президента, чтобы он подал в отставку... Несерьёзная это штука. Ведь они профессионалы, у них опыт Берии. Однако их дурацкое заявление напугало людей, а они-то думали, что им будут аплодировать.
— Хотели повторить сценарий с Хрущёвым.
— Тогда было другое. Хрущёва взяла госбезопасность, заперла в башне, и на этом всё кончилось. Теперь мы живём в другие времена. Великая заслуга Горбачёва: он вывел на улицы сотни тысяч людей. Не танки заняли Москву, а народ занял танки.
Хунта хотела и думала, что армия откроет огонь по демонстрантам. Нет. Не поступили, как во времена Сталина, когда будь их сотня, тысяча — всё равно всех перебили бы, а на следующий день на том месте росли бы ели.
Мне лично больно, что оскорбили Горбачёва, человека, открывшего путь демократии. Я обрадовался, что Горбачёв проявил мужество, а то кто знает, что могли с ним сделать. Страх не выбирает. Он может охватить и простого человека, и государственного. Другое дело, что он натерпелся всего пару дней. А я 30 лет боюсь, что со мной что-нибудь может случиться. Тем более что я был и остаюсь один. Когда со мной что-то случалось, люди не шли в Кишинёв с вилами...
— И какое наказание ждёт организаторов государственного переворота?
— Когда говорят, что они в каком-то смысле нам помогли, ещё больше приблизили день нашего освобождения и независимости (я имею в виду не только Молдову), мне трудно сказать, какое наказание им назначат. Хотя абсурдно говорить, что путч нам помог...
— В те августовские дни большую роль сыграла позиция Ельцина.
— Другой позиции у него и быть не могло. Он понял, что если бы Горбачёва отстранили от руководства, ему бы тоже не поздоровилось.
— Думаю сейчас об амбициях и действиях тираспольских сепаратистов и боюсь, как бы и у нас не появилась какая-нибудь «хунта». Что скажете?
— «Хунтишка» есть. Только она напугана и притихла... Но судьба в наших руках. То, что происходит, с лихвой доказывает нам, что мы должны быть едины как никогда. Меня, например, очень огорчило то, что произошло прошлой весной в Парламенте. Я был в Норвегии, когда узнал в посольстве, что Мирчу Друка сняли с поста, а Мирчу Снегура назвали предателем. Жаль. Я езжу по миру и знаю мнение людей. И Мирча Снегур, и Мирча Друк пользуются большой популярностью.
— Вы хорошо знаете Друка?
— Лишь однажды мне довелось с ним общаться. После концерта в Ниспоренах он подошёл ко мне, пожал руку и поблагодарил. Должен тебе сказать, что никто из нынешних лидеров не беседовал со мной так, чтобы у меня осталось впечатление на всю жизнь.
— А по какой причине вы не выступили на последнем Великом национальном собрании?
— Господин Олэреску, ты мой односельчанин, мы давно знакомы, но прошу тебя, не провоцируй меня. Меня столько третировали и обвиняли в том, что я смотрю за Прут, что любая моя песня вызывала подозрения, и те, кто сидел в советах, всё спрашивали: каков источник, каковы корни этой песни? Единственный, кто защитил меня и помог включить в репертуар балладу «Миорица», был Петру Лучинский. Он же упомянул обо мне и в Парламенте. Единственный.
— А если он был единственным, не дурной ли это знак?
— Какой «дурной знак», если некоторые, кто сегодня носит на лацкане триколор, тогда, на советах, кричали, чтобы мне не позволяли петь «Миорицу», потому что эта баллада зовёт людей к восстанию. А когда я пел «Тоску по маме», они спрашивали: «Что он имеет в виду, по какой маме он плачет?» Будто не знали, с какой «мамой» мы объединились в 40-м. По той я и плакал...
Что ж, я говорил, что думаю, добрые люди, о мастерстве исполнения, что вкладываю душу в эти песни, не хожу с лозунгами. Знал я то, что знал. То, что свершилось сегодня, — это и заслуга «Миорицы».
— Но вы пели и припевки о счастливой жизни.
— Так ведь нам ставили условия: если споёшь столько-то и столько-то «частушек» о трактористах, доярках, табаководах, тогда, пожалуйста, и песенку чуть полиричнее.
— Да, мы говорили о том, что вы не выступили на Великом национальном собрании.
— Во времена кружков меня просили участвовать и меня. Говорили, что на кружки не приходят видные люди и организаторов не принимают всерьёз. И я выступил дважды. А когда увидели, что Сулак пользуется успехом и на митингах, тогда всё, больше не приглашали...
На Великом национальном собрании 27 августа 1989 года господин Ион Хадыркэ дал мне слово, но я был так взволнован, что не успел сказать всё, что собирался. Волнение... Ведь решалась судьба нашего языка... Знаю, что я сказал, что мы, если что, не пропадём и сможем умываться яблочным и виноградным соком... И сегодня я стою на той же позиции, но хотел бы посмотреть, чем будет умываться Тирасполь — консервами, а Рыбница — цементом...
— Сейчас легко выступать — ничем не рискуешь. Другое дело было когда-то, когда правду говорили шёпотом.
— И тогда у нас были смелые люди. Я имею в виду И. Друцэ, Гр. Виеру, С. Саку, А. Стрымбяну, А. Марината, Н. Костенко, Э. Лотяну, Г. Водэ, В. Мындыкану, Л. Дамиана и других.
— Вы знаете их лично?
— Конечно. Иначе я и не знал бы их позиции и идей. Мы ведь не собирались на митингах.
— Были среди них и певцы?
— Не очень. Большинство были заняты доносами.
— А актёры, режиссёры?
— Унгуряну, Тодоров, Щуря и все актёры. Я не знал ни одного актёра, который не был бы настоящим патриотом.
— В другом интервью вы упоминали господ Г. Гимпу и М. Морошану, которые не писатели и не артисты.
— Хорошо, что напомнил. Я общался и с ними. Да, их обвиняли в национализме. И после того как они отбыли наказание, я встречал то одного, то другого, но мы не разговаривали, а здоровались так, больше глазами. Они знали, что за ними следят, и не хотели останавливаться, говорить со мной или с кем-то другим. Это было рискованно. Но в их взглядах всегда можно было прочесть, что они настоящие борцы за страну, за нацию.
Благодаря упомянутым выше, благодаря их мужеству идея свободы и демократии, национального раскрепощения принесла желанный плод.
— Сегодня, имея суверенитет и независимость, как вы думаете, придём ли мы в себя? Сможем ли и мы встать на ноги?
— Сможем. Говорю так и в то же время сомневаюсь во многом. В этой связи вспоминаю историю, которую слышал от своей тётки. Мол, в день Пасхи вышли поиграть трое мальчишек. Двое были из семей позажиточнее, а третий — ребёнок бедных людей. Те двое начали хвастаться, какую красивую одежду купили им родители на Пасху. Один хвастался штанишками, второй — рубашкой, а бедный посмотрел на одного, на другого и, погладив вихор, говорит: «А меня отец на Пасху постриг»... Что я хочу этим сказать? Боюсь, как бы нам не остаться в положении того мальчика, которого постригли на Пасху... Слишком многие нас остригли...
— В последнее время молниеносно произошло много событий. Если я попрошу вас их прокомментировать...
— Не хочу их комментировать, а хочу сказать лишь одно: мне понравилось, что наше руководство отреагировало быстро и очень смело. Меня впечатлила речь Президента Мирчи Снегура, его призыв к защите демократии и свободы, речи господ Иона Хадыркэ и Александру Мошану. Меня взволновала также речь господина Константина Оборока на внеочередном Съезде народных депутатов страны. Взволновала до слёз, так что я спросил себя в ту минуту: есть у нас патриоты или нет? И сказал себе: есть!
Меня огорчило то, что мне не дали слова на Великом национальном собрании, слова, которого я больше никогда не попрошу.
Огорчило и другое: на Великом национальном собрании, когда члены Правительства подходили к той импровизированной трибуне (гранитной трибуны у нас больше нет), люди вокруг начали кричать: «Посторонись, Правительство идёт!» Кричали так громко, что я испугался и подумал, что ещё один реактор «рванул» в Чернобыле. Это «посторонись!» касалось и меня, стоявшего рядом с Н. Ботгросом, В. Кожокару, М. Биешу. Прошу Правительство не бояться известных артистов. Пусть боится неизвестных.
Тоже на последнем Великом национальном собрании у меня сложилось впечатление, что народ не уверен, правильно ли он действует. Но здесь, дай Бог, чтобы я ошибался...
— Чуть раньше у нас прошла международная конференция, посвящённая пакту Риббентропа — Молотова. Что вы скажете о результатах этой акции?
— На эту тему можно говорить очень много. Ясно, что Бессарабия — румынская территория. А если Румыния молчит, значит, нас пакт Риббентропа — Молотова не касается.
— Как это?
— Не касается, потому что... Но расскажу тебе случай, и ты поймёшь. Однажды глухой, хромой и кривой пошли воровать арбузы. Зашли они на бахчу, начали собирать арбузы в мешок, и вдруг глухой говорит: «Тише, что-то слышится». Кривой выпрямляет спину и говорит: «Да разве вы не видите, что сторож идёт?». Тогда хромой торопит: «Бежим, пока дело честное».
Уловил нить? Глухой слышит, кривой видит, а хромой бежит... Такое важное дело, как территориальное воссоединение, требует усилий, единства мысли и сознания.
— Мы уже не в положении тех трёх героев этого случая...
— Я и не хочу, чтобы для такого серьёзного дела объединялись глухой, кривой и хромой. Нет. Мы должны объединить нашу волю и усилия. Быть одним сердцем, одним дыханием. Если не будем действовать, кто знает, что может случиться через 5—10 лет?
— А что может случиться, маэстро?
— Соберутся люди и закричат, что хотят красный флаг, кириллицу и побольше колючей проволоки на Пруте.
— Упаси Бог! Типун вам на язык.
— Чтобы до такого не дойти, говорю я, нужно действовать, объединять усилия, быть одной волей и одним дыханием.
— Я думаю, что нам не грозит никакая опасность.
— Кто знает?
— Уж не думаете ли вы, что Тирасполь может сыграть с нами злую шутку?
— Как бы то ни было, Правительство должно быть внимательным. И наше Правительство, и румынское. На этот счёт я знаю старую сказку, которую тоже слышал от своей тётки. Слушай. Однажды Петрикэ заблудился в лесу, и его застала ночь. Начал он плакать, и наткнулся на него Жоян, смирный и красивый бычок. «Почему плачешь?» — «Да вот заблудился». — «Не плачь, пойдём ко мне, и пока тебя не найдут родители, я буду о тебе заботиться. Приючу тебя и накормлю орехами и ягодами». Взял он Петрикэ в свой дом из веток и травы. На следующий день Жоян говорит ему: «Сиди дома, а я пойду принесу тебе чего-нибудь поесть». И ушёл. В это время приходит большой вол, гораздо здоровее Жояна, и кричит: «Где Жоян, хочу с ним сразиться! Ага, нет его? Скажи ему, что я жду его на Чёрной поляне!». Петрикэ начал плакать, и Жоян нашёл его не на шутку напуганным. «Почему плачешь, Петрикэ?» — «Приходил тебя искать здоровенный вол с длинными острыми рогами. Говорит, хочет с тобой сразиться и ждёт тебя на Чёрной поляне». Жоян пошёл, сразился и вернулся победителем.
На следующий день Жоян опять ушёл за едой. В его отсутствие пришёл вол ещё здоровее первого и издалека начал кричать: «Где Жоян, хочу с ним сразиться?!» Петрикэ опять заплакал, ещё сильнее. Жоян вернулся и спрашивает: «Почему плачешь, Петрикэ?» — «Приходил вол ещё страшнее и ещё здоровее вчерашнего. Хочет тебя одолеть». Жоян победил и этого.
На третий день, в отсутствие Жояна, пришёл бычишка низенький, паршивый, с рожками с кончик пальца, с ушами в парше, с хвостиком, как у крысы, и говорит: «Где Жоян, хочу с ним сразиться?». Петрикэ расхохотался. Таким весёлым его и застал Жоян. «Что с тобой, Петрикэ? Почему ты такой весёлый?» — «Сегодня приходил тощий бычок, жалкий-прежалкий, и, мол, хочет с тобой сразиться». Тут Жоян совсем загрустил и говорит: «Не смейся, Петрикэ, как раз этот и может меня одолеть».
Источник: Литература ши Арта, № 37 (2405), 12 сентября 1991, стр. 3, колонки —.
